— А ну, сверли, отец дьякон!
Долге привскочил Петька, только аналой не пустил, узнал и этот голос, такой густой бас, что и ошибиться нельзя было, — попа этот голос был.
Помолчали голоса, повозились с чем-то недолго, потом добродушно заметил поповский бас:
— Чудесно, отец, дьякон. Как слеза идет!
— Не у Сосновцов одних чудеса могут быть! Что там иконы покрасят, вот слезу пустить, — это похитрее будет!
— Так что же теперь?
— А ничего, батюшка. Вот налью воды полненько, поставим все на место, как было, а завтра чуть свет просвирню подошлем, она и откроет. Я уж ей велел перед иконой тут лампаду исправить. Как будет она лампаду ставить, так и увидит!
— Ну, быть по твоему, отец дьякон. Действуй!
Пошуршали иконою, потом шарить руками стали по аналойчику. Замер Петька, дыхание затаил — слышит:
— Яйца тут на полу все лежали, а я их сюды на аналой положил — и нет! Надо найти. Чтобы все, как было. Вот грех какой, куда я задевал их!
— Не скатились ли?
— Да как бы им скатиться…
Ошалел Петька, голова точно распухла, — слышит шарят руки около аналоя, показалось, что ткнулись пальцы в ногу ею. Что тут делать? Вынул яйцо из кармана, выкатил одно тихонько на пол, в самые руки дьякону.
— Вот одно! — сказал дьякон, — нашлось!
Петька выкатил другое.
— Вон и другое, отец! — прогудел бас.
Катнул Петька третье, — успокоился голос.
— Ну, вот все тут. Пойдемте, батюшка. Все как было — ничего не заметно. А и чудо, батюшка, яйца с аналоя скатились и не разбились!
— Раз, свяченые! — гулко уже за часовней ответил поповский бас, — так очень естественно…
Петька уйти им далеко не дал, вынырнул из под аналойчика, отдышался, размял ногу — пересидел ее, так иглами и кололо. Поглядел на икону — правда, что слезы из самых уголков богородицыных глаз текли, покачал головой, сунул яйцо в карман, свистнул и побежал сломя голову, окружными дорожками, чтобы живым покойникам на глаза не попадаться.
У ограды ребята ждали, завидели издали, Высыпали навстречу. Сунул Петька яйцо Семке, сказал:
— На, слопай!
— Надрожался там! Что больно долго? — дразнил тот.
— С покойниками ужинал! — хихикнул Петька и помчался домой, что есть мочи: в груди так и билось, так и звенело.
Да впрямь везло Петьке: было отчего радоваться, было от чего голову поднимать, нос задирать.
Глава седьмая. — Петька против бога, идет
Разбудил дьякон просвирню чуть свет, сказал:
— Иди-ка, мать просвирня, в часовню, да оправь матушка, лампаду перед богородицей. Явилась она мне во сие нонче и так горестно жаловалась, что забыли ее женщины деревенские! На лампадку маслица дать скупятся…
Всплеснула руками просвирня:
— Да неужто?
— Не вру, чай. И как стала она уходить, так из глаз у ней слезы, слезы. Бери-ка, мать, маслица, да ступай с богом!
Оделась просвирня, захватила маслица и побежала в часовенку, крестясь и всхлипывая. А как взглянула на богородицын лик — заохала, застонала и побежала в деревню. Точно электрический ток по деревне пошло:
— В часовне на кладбище богородица слезы льет! Забыли мы господа! Горе нам! О нас плачет пресвятая!
Повалил парод на кладбище. Кому в поле надо было — остались. Вся деревня высыпала, кто с чем — все с приношениями. Батюшка велел на церкви такой трезвон поднять, чтобы и окружные деревни знали.
Сбегала Мария на кладбище, пришла Петьку будить:
— Пропали мы с тобой, сынок! Разгневалась пречистая! Агроном нас в грех ввел — начал тут турусы на колесах плести… И бога-то нет и чудес не бывает! А ты, Петька, всему заводила!
Протер Петька глаза, натянул штаны, посмотрел на мать:
— Что случилось-то у тебя?
— Богородица слезы точит!
Петька почесал затылок, сказал угрюмо:
— Налили бы керосину, керосин бы точить стала!
Мария даже присела от страху:
— Да ты что это, бесстыдник, ополоумел, что ли? Разразит тебя господь за такие слова… Накличешь ты горе на мою голову!
— Да ты слушай, мамка…
— Слушать не хочу!
— Да коли я сам видел!
— Чего ты видел? — прислушалась Мария, — чего ты видеть мог!
— А вот что! — сел на порог Петька, стал, рассказывать, — вот как дело было!
Вытаращила глаза Мария:
— Врешь ты, Петька! Во сне ты это видел!
— Ну, во сне… Пойди ребят спроси!
Растерялась Мария, Петька свистнул легонечко, плеснул в глаза водицей из рукомойника, пригладил вихры мокрыми ладонями:
— Ну, я пойду, мамка!
— Куда?
— За глиной. Агроном велел коровник умазать потеплее, сама знаешь!
Взял мешок Петька и, конечно, побежал на кладбище. На кладбище от бабьих платков, как от цветов в лугу: и пестро, и нарядно, и весело. Примчался Петька, у самых ворот столкнулся с Гаврилой.
Сидел милиционер у ворот для порядка, головой качал сокрушенно. Увидел Петьку, пожал его ручонку, сказал тихо:
— Эх, карандаш, какое дело-то? Что тут скажешь?
— А что?
— Вот говорят, что будто и бога нет, и чудес не бывает. А у нас, что? Слыхал, чай?
— Прежде всех даже!
— От просвирни, что ли?
— Пораньше! — засмеялся Петька, — пораньше.
— От кого же?
— Да от отца дьякона еще как они чудо это мастерили!
— Ты что, карандаш, плетешь? — насторожился Гаврила, — тут не до смешков!
— А ты икону-то глядел?
— Глядел!
— И ничего?
— Ничего! — взволновался милиционер, — ничего. А ты что знаешь разве?
— Пойдем! — буркнул Петька, — пойдем! Только ежели меня бить будут, так ты вступайся!
— В обиду не дам. — пожал плечами Гаврила, — только гляди…
Петька мчался впереди, толкаясь между мужиков и баб. За ним грузно шагал Гаврила, потирая лоб. В часовенку входили мужики по очереди, возле в эпитрахили служил пом, ржавеньким голоском подтягивал ему дьякон. Петька перекрестился истово, протискался в часовню, приговаривая:
— Дайте приложиться, православные!
В часовенке стояли мужики с сизыми от ветру лицами, с воспаленными глазами — не то сами плакали, не то дивились. Протолкался и Гаврила, его пустили охотно:
— Гляди, гляди, богоотступник! Кайся!
Петька протерся к иконе, облапил её точно для того, чтобы приложиться, поскользнулся и хлопнулся на землю вместе с иконой. Гаврила кинулся его поднимать, мужики обступили. Петька ловко выбил икону из киота, поднял её, опрокинул:
— Вот глядите, мужики, какие тут слезы!
Ошалели мужики: вытекли слезы из иконы, упали черными лужицами на землю. Сжали кулаки, кинулись на Петьку, а он уже за Гавриловой спиной:
— Потряси ее, Гаврила!
Гаврила потряс икону, попадали последние капли.
Седой мужик, не разжавши кулаков, рявкнул:
— Это что же?
— Дьякон дырочки просверлил, воды налил, а я это все видел! — пискнул Петька.
— Значит — обман?
— Обман, граждане! — сказал Гаврила, обман! Вот глядите какие тут дырочки, и вся механика!
Посмотрели мужики, вынесли икону наружу за кричали все. Потекли со всех могилок и тропочек разноцветные платочки, кофты, сарафаны, и мужицкие шапки.
— Что такое? Что такое?
— Обман, православные!
Гаврила взял за плечи Петьку, хотел вывести показать, кто открыл. Петька же ловко вывернулся, мотнул головой:
— Мне за глиной надо! Ну вас!
Гаврила только еще соображал, как быть, а уж Петькины вихры мелькнули у кладбищенского рва и босые пятки засверкали по тропочке к оврагу.
Глава восьмая. — Петька наживает врагов и друзей
Вечером мазал глиной коровник Петька и оглядывался. Мальчишки к нему бегали беспрерывно.
— Поп тебя проклясть хочет! — говорил один.
— Петька, правда, что ты оборотень? — спрашивал другой, — просвирня сказывала, что ты оборотнем на кладбище бегал?
Петька посвистывал и старательно мазал плетневую стенку.
— А дьякон тебя убить собирается! — грустно причитывал над самым ухом Алешка, — а если не он, так Дорофей. Страшно тебе?
Петька молчал и мазал.
Потом пришел председатель. Привел его Гаврила к коровнику, показал на Петьку:
— Вот этот самый!
Председатель запрятал улыбку в усы, сказал серьезно:
— Здравствуй, Жук!
— Я не Жук, я Жуков. Меня только дразнят Жуком.
— Извиняюсь, — сказал председатель, — я не знал.
Петька посмотрел на него угрюмо, ничего не сказал, только мазать перестал Гаврила же подошел поближе:
— Ты, карандаш, протокол нам подписать можешь?
Петька помотал головой:
— Я неграмотный.
— Что же ты не учишься? — спросил председатель, — такой способный и не учишься?
— Вот зимой как сапоги будут, так буду в училищу ходить.
Мальчишки, разбежавшиеся при виде Гаврилы с председателем, начали подходить ближе. Петька поглядел на них, поднял голову. Председатель сказал ласково:
— У нас при исполкоме есть союз молодежи Ты бы туда ходил!
— А кто мамке подмогать будет? Я один у ней!
Переглянулся председатель с Гаврилой, засмеялись оба.
— Меня дьякон убить хочет, — неожиданно и очень глухо добавил вдруг Петька, — вон ребята слыхали!
Председатель оглянулся на ребят. Ребята, как воробьи с гумна, шмыгнули в разные стороны. Он улыбнулся, похлопал по плечу Петьку:
— Не бойся. Дьякона мы уберем подальше. А ты, милый, помни: кто тебя обидеть вздумает, так иди прямо ко мне. А пока хозяйничай. Сапоги же тебе к зиме как-нибудь справим!
Петька в протянутую председателеву руку свою положил недоверчиво, хотя и успел обтереть ее об штаны. Председатель улыбнулся еще раз и ушел.
— Смешливый какой! — проворчал Петька и мазать коровник у него пропала охота. Он забрал ведерко и побежал в избу, благо и время было вечернее.
Петьку никто не бил, но слава про него пошла такая, что мать только охала да вздыхала.
Просвирня по деревне ходила с утра до вечера, бабам рассказывала:
— Ничего Такого не было. А был всем нам только отвод глазам. Разве это Петька? Разве у Марьи такой мальчишка был? Совсем не такой. Марьиного мальчишку давно цыганы подменили вот этим. А этот от цыганки да колдуна родился. Он глаза отводить может, потому колдунов!