Он с тяжелым сердцем набрал номер Вадима Никитина. Телефон так долго не отвечал, что Сергею захотелось броситься к машине и ехать к нему без звонка. Он знал, насколько все печально и безнадежно в том крепком и уютном доме, в тихом райском уголке. Настолько печально и безнадежно, что можно или даже нужно ожидать любой крайности. Ведь это дом не покорного, не безропотного человека, а борца и, возможно, мстителя.
– Извини, не успел подойти, – произнес наконец спокойный голос Вадима. – В ванной был.
– Доброе утро. А я уже почти у машины, еду к тебе, ничего? Ты будешь дома?
– Ну, раз едешь, куда деваться. Буду тут. Правда, общаться сегодня ни с кем не планировал.
– Вадим, со мной стоит, поверь. Пока не пришлось с кем-то другим.
– Да понял я. Жду.
Вадим сказал, что был в ванной, когда Кольцов звонил, но побриться там он явно не счел нужным. Кожа на его лице, кажется, потемнела, а щетина на щеках и подбородке стала полностью серебряной. Карие глаза с покрасневшими белками смотрели измученно и безучастно. Он провел Сергея на террасу. Поставил на стол бутылку и разлил по стаканам виски.
– Вовремя ты подъехал, Сережа. Я как раз завтрак себе тут наливаю. Прошу присоединиться. Из еды это все.
– Это, конечно, завтрак чемпиона, – улыбнулся Сергей, – но я поучаствую чисто символически. За рулем, и разъездов на сегодня получается многовато. Решил до всего с тобой пообщаться. Только сразу скажи: как дочка?
– Не знаю. И врачи пока не знают. Не помню, говорил ли я тебе, что у Кати врожденный порок сердца. Как у ее матери. Но, как нам всегда говорили, он компенсированный – благодаря правильной профилактике, поддержке, режиму и тому, что моя девочка всегда была жизнерадостной. А сейчас… Сейчас Кате тридцать два года, и у нее диагностирован инфаркт. Это очень серьезно и страшно, потому что Катя не хочет, не собирается бороться за себя. Она считает, что ее жизнь взорвалась и сгорела вместе с Витей. Он был для нее всем.
– Мне очень жаль, – произнес Сергей. – Но я верю даже не в медицину, не в пресловутое время, которое якобы лечит. Я верю в тебя. Не такой ты человек, который отпустит дочь в тот мрак, который ей сейчас кажется единственным убежищем.
– Спасибо за доверие, – буркнул Никитин и допил свой стакан. – Можешь начинать свой допрос.
– Так, – медленно проговорил Сергей. – Я правильно понимаю: ты решил, что я приехал сюда с разоблачениями?
– А что, нет? Мне только вот что интересно. А если я дам тебе возможность меня расколоть или сделаю вид, что тебе это удалось, какими будут твои дальнейшие действия? Сразу доложишь начальству? Скорбно пожмешь мне руку в наручнике и скажешь «честь имею» и «мне жаль»?
– Мне нравится созданный тобой образ, Вадим, но как-то нет охоты поддерживать этот спектакль. Я приехал сюда с одной целью: сказать, что я рядом, при любом раскладе. И не потому, что ты мой щедрый клиент. А потому, что ты для меня человек, чей выбор я приму без рассуждений и морализаторства. Самый жестокий выбор. Кто-то должен вершить справедливость, которая не обязана выглядеть невинно, как букет ромашек. Можешь принять то, что я сказал, как выверты частного фраера, но я честен с тобой. И я не брошу камень.
– Сам не знаю почему, но я верю тебе, Сережа. И мне немножко обидно. Или даже больно. Неужели ты на самом деле подумал, что я мог бы послать своих честных, безотказных и бесценных людей, чтобы они отравили одну подлую бабу, о которой я так много знаю, а подозреваю в еще большем. А потом для полноты картины великого возмездия мои бесстрашные люди все вместе поднялись бы на тот высокий этаж, чтобы скинуть вниз кожаный мешок, полный отборного дерьма: цинизма, садизма, самых грязных пороков и кровавых преступлений? Чтобы этот гнойный пузырь просто взорвался? Чтобы он прекратил чувствовать боль и страх? Я думал, ты умнее и глубже, прости. Конечно, я могу стать главным подозреваемым для любого мента, но не для тебя же… Да, эта падаль послала своих убийц, чтобы разорвать на кусочки маленького, нежного ребенка, который был и остается смыслом моей жизни. И что? Ты подумал, что для меня достаточно полюбоваться на грязное пятно под тем окном, чтобы решить, что справедливость восторжествовала? Это возмездие за такое страшное зло? Нет, Сережа, за такое зло расплачиваются всей оставшейся жизнью. И, по моей логике, она должна была быть как можно длиннее. Я бы пальцем его не тронул, но делал бы все, чтобы гад каждую минуту бился башкой о свое каменное уродство, чтобы понимание собственной убогости без перерыва на сон или вздох разрывало на части его гнилой мозг и выкручивало протухшие внутренности. Если бы он физически занемог, я бы самолетами возил лучших врачей мира, чтобы продлевали его жизнь и муки. Все, что он заслужил. Он должен был мечтать только о смерти. Так долго, чтобы жизнь стала казаться ему бесконечной казнью. Жалкое существование агрессивной, бешеной крысы, которая поняла свое бессилие. Ты прав в одном: я на самом деле щедрый клиент. И я не мщу за свою потерю и боль. Ни ножом, ни гранатой, ни пинком под зад из окна. Я от души хотел бы поделиться главной наукой бытия с тем, кто был рожден мусором и падалью. Извини за то, что так много о себе. Слишком долго у меня нет другой компании, кроме собственной надоевшей до судорог персоны. И о тебе, если не возражаешь. На самом деле меня не удивило твое вполне осторожное предположение. Я и сам, узнав новости, подумал о том, что в нашей страшной истории кто-то грамотно и очень вовремя нарисовал удобного для всех подозреваемого. Все на местах: самый прямой и острый мотив, возможности и устойчивая репутация бельма в глазах многих. Идеальная подстава. Вообще почерк всего замысла мне уже кажется знакомым. Какое-то уверенное идейное руководство ощущается во всех событиях.
– Черт, умеешь же ты сформулировать мысль. Мне даже стыдно стало за себя. И настолько легче, что готов тебя обнять. Спасибо за откровенность. Но у тебя же, наверное, есть свои версии?
– От объятий избавь. А насчет версий… Не скажу, что я сильно напрягался в этом направлении. Но подумал вскользь о том, вино какой страны пьет сегодня господин Иванов, он же наш ИКС. Пока ты тут сидишь со мной.
– Да елки же… Я поехал.
Настя, глава «поиска»
Виктории за всю ночь не удалось даже опустить веки, так прожигали их горячие глаза. Мозг пульсировал в режиме часового механизма, сердце ныло и рвалось. В душе темень и страшная тоска. Она думала об этих ужасных смертях, которые, конечно же, убийства. О странном состоянии дочери Лены. Вика никогда не видела ее такой потерянной, вялой, отстраненной. Появилось даже подозрение на болезнь. Вика пока даже боялась его озвучить. Но какие бы мысли ни терзали ее разум, Виктория не переставала думать об Алексее.
Вечером она пыталась даже не отвлечься, конечно, а просто нащупать способ притупить, заговорить, смягчить остроту переживаний. Долго блуждала по архиву тщательно отбираемых фильмов. Начинала смотреть и бросала, чувствуя лишь отторжение и раздражение. Когда человек испытывает настоящую боль, любая фальшь кажется почти оскорбительной.
Остановилась на фильме «Еще по одной» режиссера Томаса Винтерберга, который любила и сознательно избегала пересмотров, так впивалась в душу его отчаянная, яростная тоска. Виктория этой ночью вновь и вновь пересматривала эпизод с танцем главного героя. Когда она смотрела фильм первый раз, сразу подумала о том, что так поставить эту сцену мог только режиссер с талантом, как у Алексея. С победным, неутомимым, ничего и никого не щадящим, самоубийственным талантом. Вика убедилась в своей первой оценке. А всю оставшуюся ночь тот образ был с ней, где-то рядом, вверху, внизу, со всех сторон. Человек так жаждет выпить всю сладкую горечь одного момента грозной реальности, выжать его досуха, до последней капли жизни. Он так влюблен в собственную минутную жажду жизни и восторга… Так влюблен и благодарен, что способен выразить это лишь полетом, уносящим его с поверхности земли.
Мелодия терзала и спасала Вику. И только при свете утра она поймала отчетливый смысл ночных блужданий. Алексей… Он ведь мог сам принять решение – просто улететь. Из тягостной, опостылевшей борьбы за безнадежное существование, из жизни, которую ему все не удавалось отмыть даже на экране, даже с помощью волшебства своего таланта.
Мысль оказалась такой жестокой и болезненной, что ее хотелось только скрыть, спрятать от всех. То был ее момент мрачного откровения. Миг повального недоверия ко всему миру. На одной стороне он, пестрый, бурлящий, живой мир. На другой стороне – отвернувшийся от него Алексей, ничего не простивший, отказавшийся покорно брести в общей толпе.
Виктория подумала о том, что ей стыдно признаться кому бы то ни было в том, что она, гуманная, доброжелательная и в целом понимающая других людей, какой ее считают, кажется, все, вдруг сделала такой жесткий выбор. Она приняла лишь одинокую правоту Алексея, его право уйти и всех покинуть. Никто, кроме Вики, не рассмотрит в пространстве звезду его свободы. Но Леше, звезде и свободе нет больше дела до покинутой Вики, которая примет и это. Разумеется, примет, но вряд ли переживет.
А сейчас главное – сдержаться, не сдаться и не броситься за поддержкой и утешением к Кольцову, только он и смог бы отыскать в ее состоянии какой-то спасительный смысл. Нет. Недоверие так недоверие. Сплошное и беспросветное. Кольцов, при всем своем обаянии, все же просто частный детектив со своим интересом и ограниченной миссией в рамках заказа. Его вывели в поле, показали след Алексея, и он должен принести в зубах добычу. Любую – живую или нет. А его способность красиво все это сформулировать – маркетинг, как ни крути. Впрочем, через минуту Виктория показалась самой себе противной и токсичной. Цинизм – точно не ее стихия. Но если совсем честно, то от попытки плюнуть во все стороны немного полегчало.
Но, господи, можно ли еще надеяться на просвет? Она прижала руки к груди, пытаясь успокоить сердце.