И жаловался, вдруг ощущая дряхлость:
— Нэрмэй-гым, гым гит. Вот, сильным был…
Я кивал.
Я давал ему выговориться.
Чалпанов от камина монотонно вел перевод.
— Как стойбище зовется твое?
— Нунэмын… — Чалпанов переводил: — Коней суши…
— Там совсем коней суши? Там льды, вода? Там Каменный Нос, совсем большая вода, камни?
Чукча Йэкунин щурился, гонял по круглым щечкам морщины. Совсем коней суши. Большая вода. Вот ровдужный парус встал. Коричневое пятно в тумане.
— Ты носил все железное? Ты с моря пришел?
Чукча Йэкунин кивал. Но это не было ответом. Он не слышал таких вопросов. Он впадал в старческую спесь. Вот чукчи — настоящие люди. Другие — иноязычные, а чукчи — настоящие люди. Вот таньги есть (он говорил о своем, это нельзя было считать ответом). Вот как голодные чайки есть, никогда не бывают сытыми. А чукчи — настоящие люди. У них еда сама на ногах ходит, отъедается на жирном ягеле, сама растет, пока чукчи спят.
— Под парусом ты пришел? Под ровдужным парусом пришел? Ты жить стал в яранге? Один? Кто-то был с тобой?
Морщины бегали по щечкам чукчи Йэкунина. Он щурился.
Таньги копье несут, таньги огнивный лук несут. Чукчам зачем такое?
Это тоже не было ответом.
— Ты хорошо жил? Ты плохо жил?
— Гук, — отвечал старик. — Ям уйнэ. Гэвьи-лин.
Всяко жил. Плохо жил тоже.
Случалось, чукча Йэкунин впадал в чудовищную болтливость. В такую, что терял всякое сходство с Андреем Михайловичем. Бил себя в грудь: он большой охотник. Намекал: в большой путь ходил. Лукавил: тывинв экваэт-гэк, в тайный путь ходил. Совсем в тайный.
Чалпанов подтверждал: один, похоже, ходил куда-то, от других втайне.
— Охотился? Человека искал?
Чукча Йэкунин щурился, его лицо становилось совсем плоским. Он себя невидимым сделал, совсем невидимым себя сделал. Жалгыл выгвы камчечата, совсем невидимым себя сделал. Камни с обрывов рушиться будут, никто его не увидит. Так укрыться умеет. На голом берегу укрыться умеет.
— К огнивным таньгам ходил?
Чукча Йэкунин уклончиво опускал глаза. Чукчи — настоящие люди. Нехорошо лишнее болтать. Болтливых людей келе не любят. Плохие духи приходят к болтливым людям, тайно приходят, сильным огнем палят болтливым язык.
Это было как в моих снах.
Там тени, неразгаданные, смутные. Здесь намеки, столь же неясные, тревожащие.
Чукча Йэкунин жадно хватал черное мясо из сковороды, размазывал жир по куртке. Чукча Йэкунин хвастливо, но и лукаво тянул, намекал на тайное: майны неийолгыч-гын тытэйкыркын. Намекал: большой огонь снова зажигать надо.
— Это юкагирский огонь? В полнеба огонь? В небе ночной огонь?
Чукча Йэкунин лукаво щурился.
Он не видел солнца за раскрытыми окнами, не узнавал знакомой гостиной.
Он не тянулся к камину, предпочитал греть руки над чугунной сковородой.
Коротко стриженные ребята в кожаных куртках не привлекали его внимания, как не привлекали его внимания ни так называемая медсестра, ни тихий переводчик Чалпанов. Ему было абсолютно все равно, что его окружает. Он жил в своем мире, мы ничем не могли поколебать этот мир.
Я умолкал.
Я подолгу смотрел на чукчу Йэкунина. Если даже это и был Андрей Михайлович, я ничем пока не мог ему помочь. А он ничем не мог помочь Юреневу и Ие.
Бывало, он ласково вспоминал: Туйкытуй где? сказочная рыба где? красивая рыба где?
Впрочем, он тоже не ждал ответов.
Глава XVII«Ты с нами…»
Они пришли неожиданно — Юренев и Ия. Похоже, Юренев не спал всю ночь, глаза у него были красные, вид помятый. Ия рядом с ним смотрелась девчонкой.
И в который раз я этому поразился. Неужели Ия что-то взяла для себя у вечности?
— Ну? — спросил Юренев, выпячивая толстые губы.
— Ты о Козмине?
— И о нем тоже.
— Связь прослеживается. Один из предков Андрея Михайловича действительно побывал на Чукотке, обошел с Холмогорцем и Лежневым Большой Каменный Нос.
— «Нос»! — фыркнул Юренев пренебрежительно. — Слова в простоте не скажешь! И ничего ты, Хвощинский, не вытянешь из старика. Я с ним огненную воду пил и то ничего не вытянул.
— Огненную воду? — я опять почувствовал ненависть к этому мощному, пышущему здоровьем человеку.
— А что еще? Не воду же. Мне нужны ответы. Мне нужен Козмин, а не чукча Йэкунин. Зачем мне этот болтун? Вот, говорит, напложу сыновей, вот, говорит, насильников напложу. Соседей побьют, возьмут олешков. Нет, — покачал он головой, — заходить надо с другого конца.
— Что ты задумал?
Он размышлял, внимательно, не без удивления разглядывая меня, наконец, высказался:
— Ты всегда боялся будущего. Не злись, ты неосознанно боялся. Кто в этом признается? «Вот разберемся с прошлым…» — передразнил он меня, очень похоже, кстати. — А разбираться следует с будущим.
— Оно и видно. Андрей Михайлович как раз вкушает сейчас от вашего будущего.
— А почему нет? — Юренева не тронул мой сарказм. — С чего ты взял, что этот неопрятный старик, хвастающий насильниками, и есть Козмин-Екунин?
— А ты так не считаешь?
— Сейчас — нет, — отрубил Юренев, и я понял: он действительно принял какое-то очень важное и, видимо, окончательное решение.
— Не делай этого, — сказал я. — Мало тебе предупреждений? Хотя бы фотографии.
— Мы приняли меры, — спокойно вмешалась Ия.
— Какие? — не выдержал я. — Мебель вынесли?
— Ну, почему? Не только. Выкинули шкаф, сняли с гвоздя семейный портрет. К вечеру освободятся ребята, передвинут еще какую-нибудь мебель, если это понадобится. Кстати, оставь Паршину ключ, — предупредила она Юренева. И кивнула: — Ты не против, если мы проведем день вместе?
— Что вы задумали?
— Повторить эксперимент Андрея Михайловича, — снисходительно объяснил Юренев. — По сохранившимся обрывкам записей все-таки можно установить примерный ход. Конечно, весьма примерный… Но если все пройдет, как мы задумали, Козмин уже сегодня будет с нами.
— А если…
Ия глянула на меня с укором и постучала пальцем по деревянному косяку. Юренев хмыкнул, но тоже прикоснулся к дереву:
— Никаких если. За будущее надо платить.
— Чем? — спросил я, не спуская с него глаз. — Чужими пальцами? Чужими судьбами?
— У тебя есть свой вариант? — лениво спросил Юренев.
— Есть, — упрямо ответил я. — Но он требует терпения.
— Говори.
— Есть архивы, — честно говоря, я не был готов к обстоятельному разговору. — Ты сам утверждал, что информация никогда не теряется в этом мире полностью. Если Андрей Михайлович впрямь попал в чукотское стойбище, он найдет способ дать о себе знать. Не знаю как… Может, несвоевременное слово в казачьей отписке, как знак на скале, понятный только нам, намек на невозможное. Не знаю… Что-то должно быть… Есть томские, якутские, другие архивы… Есть архив Сибирского приказа… Если знать, что именно ищешь, можно найти…
— Сколько времени тебе понадобится? — по-моему, Юренев уже спрашивал меня об этом.
— Не знаю… Год, два…
— Вот видишь, — спокойно сказал Юренев, — а мы это сделаем за несколько часов. Да и сам подумай, как ты отыщешь след? След, если он и был, мог затеряться. Его сгрызли мыши, пожрала плесень, сожгли пьяные дьяки. Ты можешь не опознать след, пройти мимо него. Мало ли сумасшедших умирало в старых чукотских стойбищах? Андрей Михайлович вообще мог не оставить никаких знаков, он мог попросту не осознать своей новой жизни, как не осознает ее чукча Йэкунин. Нет, Митя, — он впервые назвал меня по имени, — Андрею Михайловичу может помочь только НУС. Только она. Что же касается побочных эффектов… Да, ты прав, их появление вполне реально…
И быстро спросил:
— Ты боишься?
Я покраснел:
— Я уже говорил. Не за себя.
Юренев полез в карман пиджака и выложил на стол два авиабилета:
— На Москву сегодня два рейса, на утренний ты опоздал. Один через два часа, другой через шесть. Можешь лететь любым, ты успеваешь выбраться из зоны действия НУС. Может быть, впрямь так будет лучше.
— А вы?
Ия улыбнулась, Юренев стоял молча.
— Я остаюсь, — сказал я угрюмо.
— Я знал, — Юренев так же спокойно спрятал билеты. — Одна морока с тобой. Но ты с нами. Это обнадеживает.
И он хохотнул привычно, низко. И моргнул изумленно, как выброшенный из потемок на свет филин.
Глава XVIIIОблачко в небе
— Он действительно не пойдет домой?
— Мы сняли номер в гостинице. Рядом с твоим. Прямо из лаборатории Юренев приедет к нам.
— К нам. Странно звучит… Почему ты одна?
Ия поняла вопрос и пожала плечами:
— У меня тоже есть особенности. Я могу не спать. Совсем не спать. Понимаешь? У меня свой образ жизни. Боюсь, некоторые мои особенности способны отпугнуть любого нормального человека. Кому нужна женщина, не похожая на других?
— Единственная женщина всегда ни на кого не похожа.
— Долго ли?
Я промолчал.
— Эта НУС… Как она выглядит?
Ия улыбнулась:
— Ты был бы разочарован. Анфилада тесных комнат, набитых электроникой… Поцелуй меня.
Мы сидели на склоне оврага.
Солнце ярко высвечивало белизну берез и чернь черемух.
— Взгляни, — сказала Ия, закидывая руки за голову. — Взгляни, какое неприятное облачко. Оно похоже на закрученную спираль. Правда?
Я поднял голову.
Облачко в небе выглядело необычно, но оно не показалось мне отталкивающим.
— В Шамбале люди бессмертны… — негромко сказала Ия. — Они умирают, когда покидают Шамбалу…
— К чему ты это?
— Не знаю…
— Хочешь, уйдем? — спросил я. — Не обязательно валяться именно здесь.
— Мы не валяемся, — задумчиво улыбнулась Ия, жуя травинку. — А если валяемся, то все равно лучше валяться здесь. Так мы меньше мешаем НУС, ведь она нас всех чувствует. Так мы меньше мешаем Юреневу.
Я кивнул.
Она сказала «Юреневу», и в голосе ее проскользнуло восхищение.
— У него тоже свой образ жизни?