Плоскую полосу берега, такого низкого, что поднимись вода буквально на сантиметр, и берег бы целиком затопило, тяжело, мерно подпирал океан — белесый вблизи и темный на горизонте, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.
И ни души.
Лишь позади, над домиком Агафона, курился легкий дымок.
Небо, тишь, ленивый накат, душное равнодушие бамбуков.
И океан…
Вечный океан до самого горизонта…
— Осиротили! — вскричал Агафон и, как кузнечик, отпрыгнул к самой кромке воды — кружевной, шипящей, мягко всасывающейся в пески.
Мы замерли.
Нам показалось: вот сейчас вскинется над берегом лиловое липкое щупальце, вот сейчас рванется оно к небу, зависнет в воздухе и одним движением вырвет из душного грешного мира сироту Агафона Мальцева.
К счастью, ничего такого не случилось.
Суетливо ругаясь, Агафон шуганул крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совершилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: Акт оф готт! Действие Бога!
Глядя на сердечного друга, Сказкин печально кивнул.
Сказкин понимал Мальцева.
Кто-кто, а он, Серп Иванович Сказкин, отлично знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желаниям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благодаря действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), вот я и оказался на островах один, как перст.
Где найти рабочего?
На островах путина, все здоровые мужики ушли в океан.
Пришлось мне осесть на пару недель на острове Кунашир в поселке Менделееве. Там я пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присматривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь.
Погода не баловала — с океана несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустых обычно бараках кипела живая жизнь — пахло чаем, шашлыками из кеты, икрой морского ежа.
Но центром этой бивачной жизни все равно оставалась очередь.
Здесь, в очереди, завязывались короткие романы, здесь, в очереди, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книгу на икру, икру на плоские батарейки, плоские батарейки опять на книгу. Здесь, в очереди, все жили одной надеждой — попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб — отправиться со мною на Итуруп хотя бы на месяц.
«Подработать? — не понимали меня. — Да я сам оплачу тебе месяц работы, только помоги улететь первым бортом!»
Я не обижался.
Я понимал курильских отпускников.
А Серп Иванович Сказкин возник в аэропорту на восьмой день моего там пребывания. Просто подошел к извилистой очереди коротенький человек в пыльном пиджачке, наброшенном на покатые плечи, в гигантской кепке, сбитой на затылок, и в штанах, украшенных алыми лампасами. Левый карман на пиджачке был спорот или оторван — на его месте светлел запыленный, но все еще заметный квадрат, куда Серп Иванович время от времени по привычке тыкался рукой. Не вступая ни с кем в контакты, не рассказав анекдота, ни с кем не поздоровавшись, коротенький человек в пыльном пиджачке целеустремленно пробился к крошечному окошечку кассы.
Но именно там, у окошечка, Серпа Ивановича взяли под локотки двое крепких небритых ребят, отставших от своего МРС — малого рыболовного сейнера.
— Ты, организм, куда? — поинтересовался старший небритый.
— На материк! — отрывисто бросил Сказкин.
Демонстративно отвернув небритые лица от Сказкина (ох, мол, и пьянь!), небритые, отставшие от МРС, деловито хмыкнули. Им нравилось вот так, на глазах всей очереди, отстаивать общую справедливость — ведь если Сказкина к заветному окошечку впрямь привела бормотуха, это обещало полноценное зрелище. С подобными преступниками в очереди боролись просто — под одобрительными взглядами отпускников с ладошки преступников влажной губкой стирался порядковый номер, а сам преступник отправлялся в самый конец очереди: пасись, козел!
— Да тут все на материк! — миролюбиво заметил младший небритый. И потребовал: — Покажь ладошку!
Сказкин оглянулся и стал прятать руку в несуществующий карман:
— Болен я. На лечение еду.
Очередь зашумела.
Народ на островах справедливый, но жалостливый и отходчивый. В сложном климате люди стараются не ожесточаться.
— Прижало, видимо, мужика…
— И не говори! Даже глаза ввалились…
— И трясет мужика… Я тоже бывал больным…
— Слаб, организм слаб…
Кто-то даже поинтересовался:
— А доживет он до борта?
Почувствовав сочувствие очереди, Серп Иванович осмелел. Одним движением освободившись от небритых, он из правого, существующего кармана вынул паспорт и деньги и сунул все это в окошечко кассы, как в банк.
Окошечко кассы действительно было такое крошечное и глубокое, что ходил слух — все это неспроста. Кассирша, говорили, из бывших отчаянных одиночек-охотниц на медведя. Было, говорили, недовольная медведица порвала охотнице щеку, вот и работает теперь эта кассирша только за такими крошечными и глубокими окошками.
— Справку! — донесся из глубины окошечка свирепый низкий голос охотницы.
Серп Иванович снова полез рукой в правый, существующий карман, а самые сердобольные уже передавали шепотом по цепочке:
— Если он в Ригу, могу адресок дать… Живет в Риге одна вдова…
— Если он не попадет сегодня на борт, пусть топает в пятый барак… Подлечим…
Но доброжелательные шепотки были оборваны свирепым рывком невидимой охотницы-кассирши:
— Ты что мне даешь? Ты что даешь мне?!
— Не мучай человека, выписывай, паскуда, билет! — возмутилась очередь. Особенно сильно шумели те, кто все равно уже давно не надеялся улететь первым бортом. — Выписывай! Развела, понимаешь, контору! Сразу видно, организм не из крепких, надо ж ему помочь!
Старший небритый даже перегнулся через плечо Сказкина.
— Тут по-иностранному, — сообщил он.
— По-иностранному? — загудела очередь. — Раз по-иностранному, значит, серьезная болезнь! Такая серьезная, что не говорят человеку, скрывают, значит! Будь чепуха, так и написали бы — тиф там какой-нибудь или ОРЗ. У нас попусту не пугают.
— Чего, чего? — прислушалась опытная, много чего видавшая очередь к старшему небритому. — «Мозжечковый»? Это у него, наверное, что-то с головой… «Тремор»?.. Это у него, наверное, что-то с руками…
Но старший небритый уже все понял и рванул на груди тельняшку:
— Братишки! Да это же богодул!
— А-а-а, богодул! — мгновенно разочаровалась очередь. — Лечиться решил? Тоже нам — инвалид-герой! Второй по величине, третий по значению!
В одно мгновение Сказкин, как кукла, был переброшен в самый хвост очереди.
Два дня подряд южные острова были открыты для всех рейсов.
Пассажиров как ветром сдуло, даже кассирша-охотница уехала в Южно-Курильск, вот почему меня, одинокого и неприкаянного, как Вселенная, чрезвычайно заинтересовал грай ворон, клубившихся над дренажной канавой, прихотливо тянущейся от бараков к кассе.
Я подошел.
По дну канавы, выкидывая перед собой то правую, то левую руку, терпеливо по-пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пыльного пиджачка на нем не было, но лампасы на штанах еще не стерлись.
— На материк? — спросил я сверху.
Сказкин, не поднимая головы, кивнул.
— Лечиться? Сказкин снова кивнул. Полз он, конечно, к кассе.
Вконец запуганный, вконец замученный бормотухой, он хотел миновать уже несуществующую очередь.
Целеустремленность Серпа Ивановича мне понравилась.
Стараясь не осыпать на него землю, я неторопливо шел по краю канавы.
— Хочешь, вылечу прямо здесь, на острове?
— Хочу!
— Два месяца тяжелой физической работы, — пообещал я. — Два месяца вне общества. Два месяца ни грамма бормотухи. А оплата по возвращении.
Сказкин кивнул.
Сказкин хотел лечиться.
Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три дня подряд варил отменный компот.
«Тоже из моря?» — намекал я на злополучную говядину.
Серп Иванович степенно кивал: «Не так, чтобы совсем, но через Агафона…»
«Смотри у меня, Серп! — грозил я. — Не вздумай выменивать компот на казенные вещи!»
«Ты что, начальник! — хитрил Серп Иванович. — Я гак нашел на отливе. Большой, железный. Через него мы и кушаем сухофрукты!»
Душный, томительный цвел над островом август.
С вечера всходила над вулканом Атсонупури Венера. Семь тонких лучиков, как мягкие плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах залива.
Глотая горячий чай, пропитанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол.
Я отдыхал.
Практически полевой сезон я уже закончил.
Прекрасное чувство хорошо исполненного долга.
«Собаки, говорю, ушли! — бухтел рядом Агафон Мальцев. — Ушли, говорю, собаки. Уши собаки, как без вести!»
«Да оно так и есть, без вести, — лукаво соглашался Сказкин. — У нас вот было, с балкера „Азов“ медведь ушел. Мы его танцевать научили, он с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Чего уж, кажется, надо: плавай по океанам, смотри на мир! Не каждому так везет. Так нет, на траверзе острова Ионы хватились медведя, а его нет. Нет организма! Ушел организм!»
«Вот и я говорю, — недовольно бухтел Мальцев. — Собаки ушли, и ни духу от них, ни слуху!»
«Может, плохо кормил?»
«Ты что? — удивился Агафон. — Я что, дурак, чтобы кормить собак? Собаки должны сами кормиться!»
«Медузами?»
«Зачем медузами? Вон все поляны кишат мышами. Пусть собаки мышкуют. Не маленькие!»
Так они неторопливо вели нескончаемые беседы, жалели исчезнувших собак, гадали о их судьбе, жалостливо поминали белую корову, а я лениво следил за лучиками звезды, купающейся в заливе.