— Что мне нужно для полного счастья? Три «п»: пенсионная книжка, покой и пурген.
Итак, доктор и теперь дал свое согласие: присылаемых к нему людей класть под видом пациентов в одной из палат госпиталя. На койке такого пациента, как и у других, появлялась дощечка с историей болезни, больной получал больничные туфли и халат и обязан был измерять температуру.
Котовский с удовольствием улегся в чистую постель, приняв предварительно ванну. Он еще не совсем оправился после тифа. Основным последствием перенесенной болезни был страшный аппетит. Главврач заметил это и сразу же предписал ему усиленное питание.
Палата, где поместили Котовского, была светлая, солнечная, с белыми высокими потолками, окнами в сад, стенами под масляную краску. И всего четыре койки.
На одной из коек — Котовский глазом не моргнул и виду не подал, что узнал, — лежал молодой паренек, находившийся совсем недавно в Тираспольском отряде.
Котовский, войдя в палату, поздоровался, ни к кому не обращаясь в частности, сразу же лег, укрылся с головой и уснул.
Вечером в умывальной, оставшись с этим пареньком наедине, они перекинулись двумя-тремя словами.
— Прошу учесть, что я в настоящее время — Разумов.
— Очень приятно. А вы имеете дело с помещиком Золотаревым Петром Петровичем. Рад познакомиться.
— Вам, вероятно, понадобится установить связи. Вы слышали о провале? Сейчас все налаживается. Пока отдыхайте, у вас неважный вид.
— Болел.
— Слышал. Отряд сильно пострадал?
— Очень. Ну, мы еще успеем поговорить. Идите первый. В палате — самые общие темы. Кто там остальные?
— С одним из них вам придется встречаться. Работает по связи.
В палате оставили только ночной свет. Сон у всех был отличный. Утром пришла сестра и, стряхивая градусник, весело спрашивала, как самочувствие. Котовский подождал, пока она уйдет, взял оставленную ею таблетку и отнес в уборную. Он в жизни не принимал лекарств.
Сразу же после завтрака начинался обход главврача. Обставлялось это с большой торжественностью. Главврач мчался по коридорам впереди, сияя чистотой и благополучием, распространяя вокруг себя запахи английского табака и карболки. За главврачом, еле поспевая, следовали ассистенты, с очень умными, очень интеллигентными лицами. Далее шествовала светловолосая, толстая, на массивных ногах, обтянутых фильдекосовыми контрабандными чулками, медсестра, несшая поднос с бесчисленными баночками и пузырьками. За ней нестройной толпой шагали доктора, заведующие различными отделениями.
Больные заранее волновались, вытягивали шеи и старались что-нибудь уловить из отрывочных фраз. Все это медицинское сборище произносило множество страшных слов, вызывающих тревогу. «Субфебрильный!» А что значит «субфебрильный»? Самый простой йод именовался «тинктура йоди». У мнительных больных от одного слова «тинктура» могла подняться температура.
Но вот обход закончен. Главврач долго проверял пульс у Котовского и строго спросил:
— На рентгене были? Ничего, больной, не падайте духом!
Прошло около двух месяцев. Молодой паренек выписался, но приходил оформлять какие-то справки и заодно навещал друзей. Наконец он сделал все необходимое. Теперь и Котовскому можно было покинуть голубую больничную палату, успевшую ему изрядно надоесть.
4
Ришельевская улица. Молочная «Неаполь». Сбитые сливки, болгарская простокваша, кефир. Белейшие скатерти на столиках, белейший костюм у добродушного толстяка, хозяина молочного заведения. Ложечки, стаканчики, бутылки с сиропом — все начищено, намыто и сверкает чистотой.
Но сколько пооткрывали этих молочных, закусочных, ночных кабачков! Поэтому они и пустуют.
Помещик Золотарев входит в молочную. Медленно приближается к прилавку, осматривая окна, стены и пустующие столики.
Хозяин молочной даже не переменил позы. Он спокойно ждет, что закажет посетитель. Торопиться некуда, и к тому же такая духота!
— Две простокваши с корицей и сахарным песком, — произнес наконец посетитель. — Терпеть не могу эту простоквашу, но дал слово моей тете, Серафиме Антоновне, что буду соблюдать диету и заботиться о желудке. Что вы поделаете с этими женщинами!
Безразличие исчезает с лица хозяина молочной «Неаполь». Он осторожно спрашивает:
— Минуточку! Что-то очень знакомое имя. Случайно, она не сродни известному коннозаводчику Талалаеву?
— Как же, как же! А вы его знаете?
— Боже милостивый! И он еще спрашивает! Знаю ли я Талалаева! Да если уж я его не знаю, тогда кто же все-таки его знает?! Тогда его просто никто не знает! Да вы зайдите в мою конторку, я вас очень прошу! Господи! Талалаев! Сережа Талалаев!
В задней комнате они пожимают друг другу руки.
— Котовский, — говорит помещик Золотарев. — Прислан к вам для постоянной работы.
Ослепительно белы скатерти на столиках молочной «Неаполь». И посетителей — ни души. Приоткрыв дверь в зал, они могут спокойно поговорить обо всем.
Милый, очаровательный Кузьма Иванович Гуща! Котовский полюбил его сразу. А когда они разговорились, Котовский узнал, что не раз сходились их жизненные дороги.
— Так и вы были в Нерчинске?! А помните надзирателя Дрюкалова? Он был при вас? — спросил Кузьма Иванович.
— Как же не помнить! Свиные глазки и совсем нет лба!
— Я любил, когда нас водили в баню… Это был счастливый час.
— Но всегда воды не хватало, и мы растопляли снег…
— На ночь нас пересчитывали по номерам и запирали в бараке, а вечно пьяный начальник предупреждал, что побеги совершать бесполезно. Вы помните его фамилию?
— Ну как же! Конечно, помню этого мерзавца. Тарасюк! — воскликнул Котовский.
— Врал пьянчуга. Если с умом — с луны можно убежать.
— Для побега самый лучший месяц — февраль, — припоминал Котовский.
— Правильно! И я так считаю: нет мошки и не очень холодно.
Котовский удивился:
— А вы разве тоже делали побег?
— Конечно. И очень успешно. А лицо все-таки обморозил.
Было что вспомнить этим людям!
Но первый вопрос, который Кузьма Иванович задал Котовскому, — о Москве.
— Что нового? — задумался Котовский. — Как мне рассказывали, все там новое, каждый день выдвигает новые задачи, каждый день — новая страница. Очень там быстро живут! Ну, а что же в Одессе?
Кузьма Иванович стал подробно, обстоятельно рассказывать обо всем, что произошло в Одессе.
— Боролись мы за власть Советов. В декабре семнадцатого года Цека прислал сюда Володарского, затем прибыл отряд революционных матросов из Кронштадта. На сторону революции перешел Ахтырский полк, матросы военных кораблей «Алмаз», «Ростислав», «Синоп» и еще многие воинские части. «Союз социалистической рабочей молодежи» тоже неплохо действовал. Сами понимаете — молодежь! Мы подняли восстание. В январе восемнадцатого года ревком сообщил об установлении в Одессе Советской власти…
— А потом Германия оккупировала Украину…
— И на хвосте германских оккупантов пожаловала прежняя, еще более потрепанная Центральная рада. В те дни, когда советские учреждения эвакуировались из Одессы, на улицах появились контрреволюционные отряды польских легионеров, еврейские сионистские дружины с их голубыми знаменами и уголовники, которыми изобилует Одесса. Все они занялись одним и тем же подлейшим делом — открытым грабежом. В апреле Центральная рада окончательно скомпрометировала себя. Главнокомандующий оккупационными войсками на Украине фельдмаршал Эйхгорн наметил новое правительство Украины во главе со Скоропадским. И вот выплыл гетман. Как говорится, хрен редьки не слаще. Скоропадскому поставили определенные условия. Он должен обеспечить поставки в Германию, вернуть помещикам земли, принять беспощадные меры при всяком неповиновении. Вильгельм Второй «дал согласие на избрание Скоропадского гетманом Украины». Понимаете комизм этого «согласия на избрание»? И тогда без лишних слов германские солдаты разогнали Центральную раду…
Рассказывая, Кузьма Иванович строил такие гримасы и так изображал важную физиономию Эйхгорна и унылое лицо Петлюры, именовавшего себя «главным атаманом войск Украинской народной республики», что Котовский смеялся до слез.
— Д-да, — вздохнул Кузьма Иванович. — А вообще пока положение тяжелое. Одесса — основной опорный пункт интервентов. Кто только не хозяйничает здесь! Польские легионеры расстреливают рабочих, охотятся за мирными жителями, греческие войска свирепо расправляются с забастовщиками, французы привезли негров — зуавы — знаете? Французские, африканские, румынские войска бесчинствуют наравне с белогвардейцами… Никогда еще не переживала Одесса таких черных дней…
Кузьма Иванович замолк на полуслове, обошел все входы и выходы, проверил, нет ли кого поблизости. Убедился, что кругом ни души, вернулся и продолжал:
— Губком был арестован… Но теперь Цека прислал ценнейших работников. Вообще работа у нас поставлена неплохо. Ревком организует боевые рабочие дружины и руководит партизанским движением. Знаете, какие крупные партизанские отряды сформированы! Они еще дадут себя почувствовать! Правильно сказано, что Украина — вооруженный лагерь. И мы победим, в этом-то нет никакого сомнения, дорогой мой Григорий Иванович!
Когда Кузьма Иванович выговорился сам, когда он выспросил в мельчайших подробностях обо всем, что слышал Котовский о Москве, о положении на фронтах и о тысяче других вещей, которые его волновали, тогда он наконец со вздохом сожаления отпустил Котовского:
— Ну, ладненько, с дороги вы, конечно, то да се, устали и тому подобное… Больше я вас мучить не стану. Теперь вы устроитесь в гостинице, встретитесь с Самойловым… А сейчас я вас буду кормить. И не возражайте, пожалуйста, это бесполезно. Пока что никто еще не уходил от Кузьмы Ивановича голодным.
Тут волей-неволей Котовскому пришлось познакомиться со всем ассортиментом блюд, какие изготовлялись в молочной «Неаполь». Только убедившись, что гость действительно сыт и не может уже проглотить ни крошки, Кузьма Иванович проводил Котовского, дав ему много практических указаний и советов, как держаться на улице, где есть проходные двор