«Главное – ценность находки».
А что может быть ценнее, чем результат кропотливой алхимии, занявшей не один день работы?
– Не боишься снова захаркать кровью? – с вызовом спросила я, вскинув голову, чтобы сравняться с Джулианом в росте, когда он закончил с прелюдией и ворвался в кабинку, стремительно сократив между нами расстояние. Я попятилась и почувствовала спиной зеркало, запотевшее от магии. – Или лишиться пары зубов, если Коул найдет тебя раньше?
– Ах, Коул, Коул, – передразнил меня Джулиан, уперев руки в стену над моей головой, чтобы отрезать мне все пути к отступлению. – Будь помягче, любовь моя. У нас есть всего несколько минут, прежде чем мне придется ретироваться на безопасное расстояние. Наша клятва, должен заметить, стала проявляться… агрессивнее. Если честно, мне подурнело еще на подходе к торговому моллу, но ты ведь знаешь меня. «И все обеты в огне сгорают, как солома…»
Джулиан провел губами по моему уху. Я выдыхала – он вдыхал, я моргала – он открывал глаза шире: ловил каждое мое движение, пытался разделить со мной каждый глоток кислорода. Его сердце колотилось под моей ладонью, когда я отстраняла его и одновременно притягивала ближе.
– Почему ты все еще с Ферн? – постаралась уболтать его я, лишь бы не дать сотворить еще какую-нибудь глупость. – После того как она обманула тебя, пообещав воскресить нашу семью… Не думала, что тебе хватит ума вернуться к ней.
– И не думай, – резко оборвал меня Джулиан, и его стальной тон не терпел возражений. – Нечего забивать этими мыслями свою хорошенькую головку. Это только между мной и Ферн. Она обязательно поплатится, но позже. Все, что я могу тебе сказать сейчас: прости меня, Одри. За все, что я сделал и что сделаю позже.
Я скептично сощурилась, глотая змеиный яд, копящийся во рту.
– Знаешь, вообще-то прощение за убийство всей семьи просят не так.
– Уж как умею, – хмыкнул Джулиан почти обиженно.
– Лучше бы ты отвалил от меня в качестве извинения. Что мне, черт побери, еще сделать, чтобы ты наконец-то исчез из моей жизни на оставшиеся полгода, как и положено по договору?!
Джулиан наклонился, придвигаясь еще теснее, пока между нами не осталось свободного пространства. Я наткнулась на что-то твердое бедром и взмолилась всем богам, чтобы это оказалась пряжка ремня.
– Ты знаешь что, – ответил он коротко, сверля меня безжизненными глазами, в которых не было ничего, кроме тьмы, похоти и тлеющих углей, по которым босиком плясали демоны.
Ладони Джулиана легли на мои щеки, мягко привлекая к себе, а затем он поцеловал меня. Нет, не так… Он ужалил меня, кусая и терзая мой рот, пока я не ощутила медный привкус. Он будто пил мою злобу вместе с кровью. Его язык сплелся с моим, и меня едва не вывернуло наизнанку. Он не умел целовать так, как Коул. В одном лишь его прикосновении было больше заботы, чем Джулиан дал мне за всю нашу жизнь. Мой брат только забирал – Коул же отдавал без остатка. Джулиан отнимал силой то, что считал своим по праву – Коул заслуживал это право, доказывая, что достоин. Джулиан не задумывался, сколько ночей я провела, плача в подушку, чувствуя себя испорченной и растоптанной; Коул же делал все, чтобы вернуть мне чувство безопасности и веры в лучшее. Он был всем для меня – а я была всем для него. Джулиан был вездесущей пустотой, в которой погибал свет. Но он не хотел спасти меня от себя – он хотел сделать меня такой же.
Однако, невзирая на это, я зажмурила глаза и раскрыла губы ему навстречу, представляя, каково приходится Гидеону делать то же с Ферн ради чего-то, имеющего больший смысл, чем он сам. Чем мы оба.
Сквозь поцелуй я почувствовала довольную улыбку Джулиана, и он заурчал, как котенок, забираясь теплой рукой под мой бюстгальтер. Бедра покрыли мурашки, и я выгнулась, хватаясь пальцами за его широкие предплечья и скользя по ним вниз.
Щелк. Щелк. Щелк.
– Слаще вас только карамельный попкорн, но я велела тебе оставаться в отеле, Джулс!
Наши рты разомкнулись со скользким хлопком, растягивая прозрачную ниточку слюны. Я вытерлась тыльной стороной ладони, борясь с желанием разодрать себе лицо, лишь бы стереть с него прикосновения Джулиана.
Ферн стояла между примерочными, одетая в то самое голубое платье. Ее гладкое личико без изъяна красноречиво скуксилось, стоило их с Джулианом взглядам пересечься. Тот лишь виновато улыбнулся, пожав плечами, но послушно вышел из кабинки.
– А где твой протез?
Я быстро натянула свое платье и, пригладив взъерошенные волосы, помахала над головой его драгоценной запчастью.
– Не знаю, что ты в итоге украла, но, думаю, я в любом случае победила, – ехидно протянула я, с упоением наблюдая, как Джулиан ошарашенно поднимает к глазам обрубленную конечность. – Ты ведь сказала, главное – ценность украденной вещи, так? Мы не оговаривали, что ценность должна измеряться именно в деньгах… А что может быть ценнее алхимического орудия? Любая вещь смертных меркнет по сравнению с рукотворным колдовством.
Ферн окаменела. Ее лицо превратилось в восковую маску, и лишь руки, скручивая пояс платья, выдавали ее. Так выглядело разочарование, и я прозрела: для Ферн эта затея с воровством – действительно дурачливая забава, которую я восприняла чересчур серьезно. Возможно, она не собиралась обыгрывать меня вовсе. Ведь когда у нее в жизни бывали игры? У девочки, запертой в башне на протяжении всей жизни, без общества других детей или хотя бы видеоприставки – только книги и плюшевые зайцы, чаепитие с которыми приходилось разыгрывать в полном одиночестве. Немудрено, что она носилась по торговому центру как заведенная, будто забыла о нашей вражде и своих наполеоновских планах.
– Как, Джулиан? – спросила Ферн, когда я уже решила, что она так и не заговорит, позеленев от злости. – Как можно не заметить, что кто-то откручивает у тебя гребаную РУКУ?!
Джулиан не нашелся что ответить. Он трогал и гладил свой локоть, будто до сих пор не мог поверить, как славно я его облапошила. Или же ему не верилось в то, что наш омерзительный поцелуй не был поцелуем вовсе? Всего лишь жертва, которую я принесла ради победы, чтобы наконец покончить с ними обоими.
– И заметь: никакой магии, – отметила я, повеселев. – Не считая моей исключительной красоты, конечно.
В такие моменты я будто возвращалась в свои пятнадцать лет и вспоминала, что Джулиан – самое страшное чудовище, с которым не сравнятся никакие сказки братьев Гримм. Стоило чему-то пойти не так, расстроить и вывести из себя, как его симметричное лицо превращалось в дьявольскую гримасу. Его обаяние таяло, словно кубик льда на раскрытой ладони, обнажая уродство души. Глаза наливались кровью, раздувались ноздри, а рот кривился в оскале. Я следила за ним, не моргая, вбирая в себя каждую его эмоцию. Я смотрела, как Джулиан скатывается из амплуа викторианского лорда в Джека-потрошителя, и повторяла себе: «Это монстр, Одри, и он не заслуживает твоего милосердия».
Зная, какие ругательства рвутся с его языка, какой бранью он хочет покрыть меня, я улыбнулась и подбросила в воздух протез, не оборачиваясь и не глядя, кто именно его поймал.
– Жду тебя возле ресторана, Ферн.
Сердце билось так сильно, что ныли ребра. Я не запомнила, как вышла из молла и прошла бульвар, очутившись там же, где все и началось, – возле резного столика с плетеными стульями и белой скатертью. На нем стояли пустые кружки из-под кофе, но ни Коула, ни Гидеона, ни Тюльпаны видно не было. Подставив пылающее лицо ветру, несущему с собой запах мятных леденцов и лакрицы, я пошла на заливистый смех, доносящийся из ворот парка аттракционов.
Внутри, как и ожидалось, оказалось шумно и многолюдно. Дети толкались, громыхали воздушные ружья и звенели колокольчики. Красные полосатые шатры тянулись бесконечными рядами, соблазняя взрывающейся карамелью и однодолларовыми купонами на карусель. Где-то за углом визжали подростки, подбрасываемые в небо пружинистыми качелями, – у меня закружилась голова от одного лишь взгляда на них.
Даже в толпе Тюльпану сложно было не заметить – благоухающая гортензия в букете полевых ромашек. Она не смогла бы слиться с простыми людьми, даже если бы очень пыталась. Малыши дергали родителей за рукава, упрашивая их разрешить сфотографироваться с «диснеевской принцессой»: снежные волосы и аметистовые глаза действительно делали Тюльпану похожей на нее.
Я замедлила шаг, затаившись между вагончиков с сахарной ватой: что-то в Тюльпане говорило мне повременить с вторжением в ее пространство. Это «что-то» витало в воздухе и читалось в скорбном выражении ее лица, впервые выдающего такие глубокие эмоции. Оказывается, они были ей вовсе не чужды. Губы со свекольной помадой были слегка приоткрыты. Люди гневно пихали ее, замершую посреди дороги, но Тюльпану это мало волновало – ее волновала лишь выходящая из комнаты кривых зеркал дружная семья.
Пышная брюнетка в коралловом платье активно жестикулировала, раскрыв перед собой маршрутную карту. На ее плече висела крокодилья сумочка, а в ушах раскачивались серьги с бахромой. Под цокот туфель по тротуару она пылко объясняла что-то своему мужу, ниже ее на полголовы. С проплешинами, но с добрыми зелеными глазами, он вяло кивал, с ребяческим восторгом рассматривая аниматоров в костюмах животных. В его руке лежала ручонка поменьше – светлоглазый мальчик не старше семи лет едва поспевал за отцом, спотыкаясь. На спине болтался спортивный рюкзачок, а белокурые кудряшки, похожие на цыплячий пух, забились под кепку. Пройдя еще несколько метров, он вдруг заметил, что шнурки на ботинках расплелись. Запричитав, женщина свернула карту и наклонилась, помогая их завязать. Все трое, весело переговариваясь на польском, прошли мимо Тюльпаны, проводившей их тоскливым взглядом.
– Кто они?
Тюльпана вздрогнула, застигнутая врасплох, и я увидела, как ставни на ее сердце вновь захлопнулись.
– Какая разница, – фыркнула она, потупив глаза, чтобы не смотреть в ту сторону, куда ушел мальчик с семьей, хотя ей безумно этого хотелось. – Ты уже закончила с Ферн? Отлично. Я видела, как Коул заходил в аптеку за бинтами после того, как они с Гидеоном подрались в городском парке… Наверняка он ждет нас в машине. Идем.