– Скоро пойду накрывать на стол. Морган ушла наверх. Ей надо вздремнуть. А Джулиан, кстати, искал тебя… Просил передать, что с заходом солнца ждет тебя на ужин.
Я изобразила рвотный спазм, но Исааку не нужно было объяснять мое отношение к Джулиану. Он и сам, невзирая на свои родительские чувства, разделял его.
– Ты… уже общался с ним, да?
Исаак стиснул пальцами деревянный черпак, загоняя в пальцы занозы, и покачал головой. Мы почти не говорили об этом: ни сегодня, ни раньше. Исааку было достаточно знать, что Джулиан – его родной сын, мой близнец, чьи фотографии он до сих пор хранил под подушкой, – убил всю нашу семью и мечтал сделать со мной то, что не в силах вообразить ни один отец. Исаак сразу опускал голову и спешил найти любое другое занятие на Земле каждый раз, как слышал имя Джулиана. Я не могла винить его в этом – осознание, что ты породил чудовище, невыносимо.
Потому меня ничуть не удивило, когда Исаак сполз на пол и почти потерял сознание при виде Джулиана на пороге нашего дома. Теперь же он, подтверждая мои самые горькие догадки, ответил:
– Это была худшая встреча с родным сыном, какую я только мог себе вообразить. Он так похож на Викторию… И на меня тоже. Вы оба похожи, разумеется, но между вами целая пропасть. Всего одно отличие, давшее трещину и обернувшееся трагедией для всего рода.
– Какое отличие?
– Он не твой брат. – Я вскинула брови, и Исаак тут же выпалил на одном дыхании, выдавливая из себя слова, как гной из раны: – Он даже не человек. И не колдун. Виктория убила его душу еще до того, как он появился на свет, и вместо нее пришла магия. Джулиан умер тогда, а это… Это просто его искаженное эхо. Я не хочу верить, что все это было его осознанным выбором. Он просто…
– Был осквернен еще до рождения, – прошептала я, поджав губы. – Так и есть. Джулиан не мой брат. Он – мое отражение.
Исаак отвернулся к кастрюле, переваривая и эту мысль, и этот разговор. Весь день был преисполнен ужасами, откровениями и озарениями. Чем бы Самайн ни закончился, это неизбежно – и слава богу! Лишь бы положить всему конец.
Руки у Исаака дрожали, и я забрала у него нож, чтобы разделаться с овощами самостоятельно. В таком состоянии ему нужно было отлеживаться, а не носиться на побегушках самодовольного отпрыска, даже не пожалевшего того, кто подарил ему жизнь.
– Насчет диббука… Все, что ты когда-либо делал, ты делал ради других. Ради меня, – сказала я, бросая нашинкованные томаты в миску. – Подумаешь, навалял Диего в приступе одержимости… Ему и не так доставалось в двадцатые!
Исаак вздохнул, вытирая руки о полотенце.
– Не в этом дело, Одри. Что бы я ни делал, я превращаю жизнь дорогих мне людей в ад. Я полюбил Викторию, и она умерла. Я переехал в Бёрлингтон, и город чуть не рухнул. Я пришел в ковен, чтобы искупить вину перед своей дочерью, и чуть не убил ее друзей. Если бы не Морган… Даже боюсь представить! Тюльпана права: лучше мне не вылезать с чердака, когда придет Ферн. Чем я думал, когда решил, что мне по силам приструнить диббука…
– Вообще-то, действительно по силам.
Исаак отпрыгнул назад и едва не перевернул на себя кастрюлю с кипящим супом, когда Морган вдруг очутилась на кухне и, поставив кружку в раковину, протянула ему часы с трещиной на циферблате. Я поежилась при виде них: демон прятался в сердце механизма, шестеренки которого, очевидно, давно сломались. Теперь, чтобы выбраться наружу, диббуку даже был не нужен сигнал свистка – достаточно было просто надеть часы. Тьма, заточенная в них, отравляла воздух. Мне даже показалось, что на кухне похолодало. Но Морган… Вдоволь напившись бодрящего какао и спустившись к нам, она источала такую непоколебимую уверенность, протягивая часы Исааку, что я почти поверила ей.
– Надень, – сказала Морган. – Ничего не будет.
– Ты шутишь? – Исаак затрясся всем телом. – Ни за что!
Я с сомнением покосилась сначала на отца, а затем на Морган.
– Я в курсе, о чем ты говорила с Диего на крыльце, – сказала она так спокойно и по-взрослому, что я зауважала ее уже только за это. – И нет, я не подслушивала. Просто… вспомнила кое-что. – Ее взгляд вдруг сделался восторженным и в то же время удрученным – такие же эмоции вызвало во мне видение Нимуэ, которое она показала. – Я знаю, на что способна сейчас. Я знаю, на что буду способна в будущем. Я не переоцениваю свои силы, как считает Диего, но я сделаю так, как он хочет. Я нашла компромисс – поучаствую, но не на передовой. Такое его устроит?
– Думаю, вполне. Но… Этот «компромисс» точно нас не убьет? – робко уточнила я, косясь на часы.
– Точно.
Исаак медлил, разрываясь между врожденным безрассудством и горьким опытом, но, будто разглядев в лице Морган надежду, а в моем – обязательство, принял часы в побелевшую ладонь.
А затем, жмурясь, застегнул замочек стального браслета. И ничего не произошло.
– Фух, – выдохнул Исаак, встреченный довольной улыбкой Морган и моим облегченным смехом. – Кажется, все в порядке. Значит, у меня еще есть время испечь десерт! Ты же любишь кексы, Одри?
Тишина – мелодия Самайна. Именно поэтому в обеденном зале, где мы собирались только по праздникам, было так тихо. Будто ужин, на который я получила столь любезное приглашение от брата, был немым согласно древним традициям. В этот день к пиру присоединялись души умерших: оставляя для них позолоченное блюдо с яблоками и гранатами, нельзя было произносить ни слова до окончания трапезы. Ах, если бы Джулиан действительно чтил это правило… Но на деле ужин был совершенно обычный – просто еще никто не пришел.
Поверх черной скатерти стояли сервированные блюда: тыквенная каша, соленая рыба, тушеная баранина с гарниром из свежих овощей и яблочные кексы. Исаак постарался на славу, пусть и ругался в процессе, проклиная все и вся. Здесь же горели свечи в латунных подсвечниках, источая запах горящих васильков. В камине убаюкивающе трещал огонь, и я подставила к нему руки, заледеневшие от ожидания. Солнце почти село, играя на витраже лиловыми бликами, но я по-прежнему была в зале абсолютно одна.
– Тебе идет это платье, сестра.
Джулиан привык появляться совершенно беззвучно – неизвестно, сколько он простоял за моей спиной, пока я шепталась с огнем. Его пальцы с фамильным перстнем легли на плечико моего платья и поправили мятую складку. Мне стоило титанических усилий не ударить его наотмашь.
– Вот только… Где весь мой ковен? – спросил он вдруг, осмотрев убранство безжизненного зала.
– Тюльпана с Диего готовятся к приходу Ферн, – ответила я, стойко выдержав взгляд, проникающий в самые потемки души. Он стоял так близко, что его мятное дыхание становилось моим собственным. – Им некогда драться за самую мясистую баранью ножку. Дел невпроворот, знаешь ли.
– А та вуду-ведьма? Прорицательница…
– Зои в отъезде. Обещала явиться к Самайну, но…
Я бросила тоскливый взгляд за окно, но Джулиан повернул меня, взяв за подбородок.
– Так даже лучше. Я все равно выгоню ее, когда вернется. В нашем ковене не место всяким идолопоклонникам.
Я скривила губы, настолько резануло слух это пресловутое «нашем». Хоть я и не приносила ему ковенант, но так оно и было.
– Что насчет той девочки? – неожиданно спросил Джулиан, обернувшись на закрытую дверь, такую прочную, что не пропускала в зал ни звука извне. – Морган… Это правда, что она Эхоидун? Хочу посмотреть на нее.
– Она тоже занята. По телевизору идет последняя серия «Секретных материалов».
– Хм, весомая причина не являться на ужин. Почему вы все от меня бегаете?
– Потому что ты всех бесишь, – хмыкнула я. – Морган к тебе и на километр не приблизится, так и знай. Она не ведьма Шамплейн. Нечего ей со всякими психами якшаться.
Моя прямота не вызвала у Джулиана ничего, кроме смеха. Он наклонился и вдруг принюхался к моей одежде: несмотря на то что я сменила свое шерстяное платье на шифоновое и ажурное, запах белладонны все еще сидел на коже.
– Ах, так вот как ты пряталась от меня, – промурлыкал он, не упустив возможности потереться носом о мое ухо. – А я-то думал, почему особняк, который я знаю как свои пять пальцев, вдруг превратился в Кносский лабиринт… Ощущаю тебя, но не вижу. Ты и впрямь поднаторела в мастерстве.
– Нет, просто ты хреновый Верховный.
Джулиан пожал плечами, ничуть не уязвленный этим замечанием, и его губы вдруг накрыли мои. Вот так просто, без предупреждения, будто это было в порядке вещей.
– Не переступай черту, Джулиан!
– Какую черту? Ее нет, Одри. Мы ведь единое целое…
Металлические пальцы, холодные, точно лед, обрисовали воспаленный круг на моей спине поверх ткани платья и бинтов. Я поморщилась от боли, притупленной травяной мазью, но по-прежнему ощутимой. Зацокав языком, Джулиан убрал руку, не предприняв попытки исцелить меня: ему доставляло извращенное удовольствие мысль, что я помечена его творением. Эта боль связывала меня с ним, как и все остальное.
– Раньше ты дрожала, – заметил он, превосходя меня в росте не так сильно, как Коул, но все равно значительно, а оттого глядя сверху вниз. – Боялась меня… Должен признать, это будоражило.
– Тебе нравился мой страх?
– Нет, мне нравилось представлять, что ты дрожишь не от страха, а от желания. Ты и твое безраздельное внимание – все, что на самом деле было мне нужно.
Джулиан прижался к моему лбу своим, целуя, вопреки моему возмущенному мычанию. Твердая рука стиснула талию, заставив попятиться и вдавив затылком в каменную стену. Огонь в камине затрещал, подтапливаемый его похотью и моей злостью.
– Сделаешь так еще раз, – процедила я, вперив ладонь ему в щеку, пахнущую терпким лосьоном, – и тебе в морду прилетит заклятие импотенции!
Джулиан поправил воротник рубашки, распаленный украденными поцелуями, но все-таки отстранился.
– Ничего… Пока и этого хватит. У нас еще будет время притереться друг к другу. Я теперь твой Верховный, единственная семья, и тебе никуда от этого не деться. Идем же.