ь, и что это все иностранная полуработающая затуманила жене Работающего с металлом ум. Домна в коже Хоуп закричала, что это правда, что работающих нет на самом Севере и на самом Юге. Что там люди свободные, владеют своей землей и домом, работают для себя только. И что никто не может их насиловать и разлучать с семьями. Внутренний скелет дома громко треснул, и здание обвалилось. Работающие смотрели мимо Хоуп и Домны на сгоревшее здание и крестились. Хоуп в коже Домны спросила, кто готов поехать с ними. Работающие не ответили. Одна из работающих девочек лет одиннадцати проговорила, что хочет. Хозяин уже спрашивал у нее, началась ли у нее кровь. Мать дернула девочку за ухо, та вскрикнула и скривилась от боли.
Хоуп в коже Домны и Домна в коже Хоуп забрали со двора хозяйского дома телегу и лошадь, которые принадлежали Домне и Работающему с металлом. Им никто не препятствовал. В деревне в доме Анюты они собрали Домнины вещи и одежду. Самой Анюты тут так и не было. Домна в коже Хоуп переоделась в работающую одежду и обвязала голову и лицо платком. Они погрузились в телегу и поехали, поочередно управляя лошадью. На дорожной развилке они свернули направо, на дорогу из деревни дальше. Луна уже давно провалилась, и над Дикой и холодной страной загоралось сильное летнее солнце.
7. Свобода
– Я бы не смогла снять кожу так легко. У меня есть шрам на пояснице – небольшой, зато глубокий.
– Покажи.
Я перекатилась к черепу задом и задрала рубашку.
– Хэ, грецкий орех!
– Да, зажил волнами. У меня на спине грецкий орех в разрезе. Все было ок в раннем детстве. Но после первых месячных начали появляться шишки. Сначала выросла на пояснице, где кожа соприкасалась с поясами штанов. Жировик-фасолина. Хоть мне было еще четырнадцать, меня как-то определили во взрослую больницу, к лучшему хирургу города. Оперировали под местным наркозом, медсестра держала меня за руку, спрашивала, как я. Мама принесла доктору коньяка и конфет. Не помню – до или после. Операцию мне сделали в пятницу. Рана очень чесалась. Я не выдержала и почесала ее пару раз. И почувствовала, как она намокла. Показала маме вечером. Она сразу меня отвела в эту же больницу. Того хирурга не было, а дежурил практикант. Он сказал, что о-о-о-о-о, разошлись швы, и что не будет ничего делать, и чтобы я приходила в понедельник, когда врачи выйдут на работу. По-моему, он даже не поменял намокший от крови бинт. Дома мне обработали кожу вокруг раны зеленкой. Это было сложно – снова все организовывать во взрослой больнице. Моя бабушка работала в детской поликлинике. В понедельник меня повели туда. Принимали хирургиня, бодрая старушка, и медсестра, моложе. Поликлиника занимала первый этаж желтой пятиэтажки. Длинная, с широким входом под грибом-крышей, с тяжелыми деревянными дверьми. Тут даже был сделан въезд – или скорее ввоз – для колясок. Внутри висели иллюстрации для детей и детьми нарисованные, был даже какой-то игральный уголок с коляской и коричневым медведем из гладкой, но шерстяной блестящей ткани. Коридоры бледно-желтые, с фикусами и занавесками на половину окон. Я много болела и просто приходила к бабушке на работу, поэтому часто там тусовалась. И в тот понедельник тетеньки положили меня на стол в своей операционной. Прямо над столом зияла огромная дырища в потолке. В ней виднелись трухлявые доски перекрытий. Короче, операционная была в аварийном состоянии. Я потом видела ее в новостях на втором канале. Меня оперировали аккуратно, но без наркоза: его почему-то нельзя было делать. Может, потому что рана открылась. Ее промыли, а потом зашивали наживую. Было неловко – и я не плакала. Казалось, что я уже очень взрослая. На коже спины остался бугристый шрам. Потом я ходила в эту поликлинику на электрофорез. Это был мой любимый кабинет. Вытянутый, как кишка, с лабиринтом помещений из множества красных занавесок. За каждой хранился чудесный целительный гаджет. Это походило на аттракционы с волшебными комнатами. Когда я выросла и посмотрела «Твин Пикс», я поняла, что это вылитая Красная Комната. Иногда гаджеты светились желто-инопланетным цветом. Как в «Секретных материалах». Медсестра заводила меня в одну из Красных Комнат. Там стоял такой прибор с колесиками, переключателями и проводками. Я ложилась на кушетку. Медсестра клала мокрую тряпочку на мой плохо заживающий шрам, сверху – клеенчатую блямбу, от которой тянулись проводки. Дальше она врубала рубильник и уходила минут на десять. Ток покалывал и грел шрам. Я лежала, думала о чем-то своем или подслушивала, о чем говорят медсестры – иногда их было две. Звенел будильник. Выходило время моей процедуры или кого-то еще, кто прогревался в Красной Комнате. Шрам так толком и не зажил. Точнее, зажил волнисто. Грецким орехом. Этот электрофорез ни фига не сработал.
Мы немного полежали молча. Потом Братец Череп сказал:
– Мне скучно! Давай-ка потанцуем!
– Ну я не знаю, Братец Череп. Музыки нет. И как ты будешь танцевать – у тебя нет костяных ног.
– Придумаю что-то. Что включить?
Я огляделась. Вокруг валялась ровная сухая земля, на которой лежало ровное белое небо. Включать было нечего.
– Так что?
– Ну я не знаю…
– Без музыки не потанцуешь!
– Ну, хорошо… АИГЕЛ – «Тело». Я люблю под нее танцевать. Хотя нет, давай Beyoncé – «Freedom».
В небе мелькнуло что-то, будто молния. И вокруг откуда-то непонятно откуда, но и сверху, и с боков, и от земли зазвучал вступительный марш «Freedom». Потом послышался голос Мартина Лютера Кинга. Дальше запел хор. Я тяжело поднялась и стала танцевать, тоже тяжело и неуклюже. Ноги и руки слушались плохо, но мне нравилось двигаться под песню. Братец Череп перекатывался с одного своего костяного бока на другой или катался через голову. У него получалось не смешно, а даже красиво. Музыка становилась громче. Когда вступил Кендрик Ламар, мои силы совсем иссякли. Я остановилась и села. «Freedom» продолжалась. Череп откатился довольно далеко и там танцевал.
– Братец Череп, у меня совсем нет сил.
– Что?!
– У меня нет сил! И я не понимаю почему!..
– Don’t let the Boo hag ride ya!
– Чего?!
– Don’t let the Boo hag ride ya!
– Don’t what?!
Братец Череп не отвечал и продолжал танцевать, даже когда «Freedom» закончилась. Я снова легла на землю и заснула.
Не надо ожидать, что если во Второй стране Хоуп помахать на прощание рукой и поехать по просторам, то будет свобода. Не надо ожидать, что если в Первой стране Домны снять цепи и поехать по просторам, то будет свобода. Во Второй стране Хоуп в коже Домны и в Первой стране Домны в коже Хоуп на дорогах встречаются созданные людьми Падающие деревья, выкрашенные в полоску. Во Второй стране Хоуп в коже Домны и в Первой стране Домны в коже Хоуп на подъезде к городам встречаются стоящие на боках дороги большие Наточенные камни. И тоже Падающие деревья. Рядом с одними только Падающими деревьями в деревянной коробке сидел Административно-надзирающий за путешествующими. Рядом с Административно-надзирающим за путешествующими находились один или двое военно-надзирающих за путешествующими. Они надзирали и за путешествующими, и за административно-надзирающими. Административно-надзирающий проверял бумаги у путешествующих. Те были разной ценности – в зависимости от ценности человека. У неработающих, родившихся в очень давних и важных семьях, была Красивая бумага. Она заявляла о рождении и позволяла путешествовать когда и где угодно по стране. У неблагородных неработающих, полуработающих и торгующих был Пропускной документ. В нем описывалась внешность предъявителя – даже родинки и бородавки. Пропускной документ надо было переоформлять раз в несколько лет. Работающим такого не полага– лось. Домна помнила, как Муж мечтал получить Пропускной документ и вписать в него ее. Женщинам Пропускного документа не полагалось. Их просто вписывали к мужьям, отцам или братьям. Работающим надо было получить Ближнюю проездную бумагу на любом листке, чтобы поехать недалеко и ненадолго. Чтобы поехать далеко и надолго, им надо было получить Дальнюю проездную бумагу на листке с орлом.
Домна в коже Хоуп рассказала об этом Хоуп в коже Домны. Та вспомнила, что Принцесса даже оформила ей специальный Пропускной документ для иностранцев еще на острове, хранила его у себя в сундучке, предъявляла сама надзирающим за путешествующими и в гостиницах, Хоуп в руки не давала. Хоуп в коже Домны ругала себя, что не понимала до сих пор, как важны в Дикой и холодной стране бумаги. Здесь, она думала, пытаются задокументировать каждый шаг работающих и даже неработающих, сделать страну менее дикой. Хоуп сильно обиделась на Принцессу, что та отдала ей при последней встрече деньги, но не ее Пропускной документ. Не забыла – такие жизненные важности Принцесса хорошо помнила, но не подсказала Хоуп. Отомстила за то, что Хоуп отказалась быть ее компанией дальше. Сейчас Пропускной документ очень бы пригодился Домне в коже Хоуп.
Та знала местность и помнила, где могут быть Падающие деревья и надзирающие за путешествующими. Женщины ехали в обход больших дорог маленькими, иногда без дорог вовсе. Хорошо, что лето, думали обе. Они часто спешивались, шли рядом, ведя вдвоем или по очереди лошадь, рассказывали друг другу свои предыдущие жизни. Домну в коже Хоуп очень поразила история Хоуп в коже Домны. Все события, происшествия, повороты судьбы Хоуп казались Дом– не захватывающими, необыкновенными и недосягаемыми, принадлежащими другому, запредельному миру. Ночной побег к матери через реку, обычный лес, сахарный лес, пережитое в самом детстве наказание, заморозки, постоянное неподчинение, идея мести бывшей Хозяйке, помощь другим работающим в неподчинении и самое непонятное и недосягаемое – стихи, даже напечатанные книгой, смелые, возмутившие неработающих, путешествие через океан, пеший ход до острова, обретение свободы, холодная тюрьма на острове, дальше поездка через пространство навстречу Домне. Она в коже Хоуп часто спрашивала Хоуп в ее коже на протяжении повествования – боялась ли Хоуп в тот или другой момент. Хоуп отвечала, что боялась, но иначе поступить было нельзя, иначе бы личная судьба не повернулась так, как Хоуп надо. Домну ужасно удивляло, что Хоуп всегда рассказывала именно про свои действия, поступки, ощущения. Неработающие и полуработающие всегда оставались второстепенными, мешателями, обстоятельствами или даже помогателями, но никогда не определяющими, не главными. Домна поняла про Хоуп, что та хоть и родилась работающей, но с детства была свободна. Сама старалась определять развитие своей личной судьбы. Домне ужасно захотелось быть как Хоуп. Она гордилась, что носила теперь ее кожу.