ывший Хозяин Хоуп, возможна была только в Дикой и холодной стране. Он выследил Домну в коже Хоуп и украл ее силой с помощью нанятых полуработающих.
Работающая делала вид, что не узнавала его, что не говорила по-английски, кричала ему по-французски и по-русски, что она не та женщина, за которую он ее принимает, и называла свое имя и даже титул, рассказывала про титульного мужа и ребенка. Бывший Хозяин Хоуп пытался заставить Домну в коже Хоуп писать, запирал ее в комнате на корабле с чистыми листами и пишущими перьями. Предлагал ей писать хоть по-французски: у него был план устраивать ее представления в домах и на улицах Лоскутного города, где многие говорили на этом языке. Но работающая отказывалась сочинять тексты в столбик, а просто писала ему на французском одну и ту же повторяющуюся историю о том, что она не та, за кого он ее принимает, грозилась Мужем, Правильной, близкой к Главному русскому хозяину, одновременно умоляла его отпустить ее домой, в Дикую и холодную страну, во Второй главный город, к недавно рожденной дочери. Бывший Хозяин Хоуп злился, орал, называл ее словом, связанным с цветом кожи Хоуп, пытался снять у нее цветное голубое стекло, которое, как он думал, она поставила в глаза. Снимал свои очки, аккуратно складывал их в карман жилета и несколько раз бил ее по лицу. Однажды бывший Хозяин Хоуп просто устал от собственной злости. При смене корабля в порту английского города Домну в коже Хоуп разместили в общей низкой комнате с чужими неработающими женщинами и девочками, полуголыми, напуганными, недавно украденными из Африки. Их хозяева ехали в отдельных комнатах этажом выше. Женщины пели, плакали, молились тем, в кого они верили, потом начали умирать от океанской качки. Домну в коже Хоуп они боялись из-за ее голубых глаз. Тела скидывали в океан. Домна в коже Хоуп пыталась помогать украденным, протирала их лбы, кричала полуработающим, просила по-французски для всех воду и еду, потом заболела тоже и погрузилась в долгую бредовую лихорадку. После того как две украденные сами выбросились с корабля в воду, всех оставшихся перевозимых женщин и детей посадили на цепи, в том числе Домну в коже Хоуп. Ей удалось дожить до берега Дикой и жаркой страны, из порта Лоскутного города бывший Хозяин Хоуп завез ее по Великой реке чуть внутрь страны и продал Молодой сахарной капиталистке. Он предупредил, что, хоть его работающая знает странные иностранные языки, она уже сбегала от него, и посоветовал определить ее в поле, а в не дом.
Молодая сахарная капиталистка так и сделала: она ненавидела убежавших, боялась побегов и возможных восстаний, строила сахарную империю. Ее отец – еще один сахарный капиталист – никогда не давал ей воли, хотел продать ее подороже замуж, любил изменять матери с домашними и полевыми работающими, отчего их богатый белый дом был заполнен маленькими и молодыми людьми с осветленной работающей кожей. Некоторых из них Сахарный капиталист освободил, а мальчикам даже дал образование. Гораздо лучшее, чем дочери с неработающей кожей. Титульная мать из богатой и уважаемой неработающей семьи не выдержала и отравилась. На радость дочери, отец через несколько лет сам умер, и та сделалась единоличной хозяйкой – Молодой сахарной капиталисткой. Отец – сахарный капиталист только по жене – размотал капитал за последние годы, и дочь страстно принялась восстанавливать бизнес и делать его успешнее. У нее получалось эффективно, она не умела отдыхать, тратила деньги только на развитие сахарного леса и не знала жалости. Сводных братьев и сестер она распродала, освобожденных просто выгнала из дома. После отца она ненавидела любых мужчин и людей с работающей кожей. Она наняла новых, более стрательных надзирающих, много платила им и велела наказывать ленивых работающих. Через два года после смерти отца она создала одну из самых мощных сахарных империй в стране и самую сильную женскую сахарную империю. Разговоры об отмене системы работающих и неработающих она презирала. Попытки соседних неработающих женщин втянуть ее в деятельность по творению блага, в том числе для неработающих, она высмеивала. Неработающие и ее хозяйствование над ними были главными и единственными условиями свободы Молодой сахарной капиталистки.
Домна в коже Хоуп в первые дни в сахарном лесу трудилась слабо и рассеянно, не веря до конца, что это с ней происходит. Надзирающие замахивались на нее плетками. Другие работающие посоветовали ей стараться, потому что Молодая сахарная капиталистка велела наказывать ленивых работающих интересно: не только сечь, но и лишать еды и сна, сажать в бочку с гвоздями на сутки. Поначалу Домна в коже Хоуп плакала ночью, и работающие женщины не выдержали и спросили ее, чего она мешает им спать. Она поняла и ответила на поломанном английском, что невыносимо скучает по недавно рожденной дочери (хоть и с тех пор, как ее украл бывший Хозяин Хоуп, прошло уже десять месяцев). Одна из работающих женщин показала на себя и некоторых еще женщин, спящих и нет, назвав их по именам, и сказала, что их точно так же разлучили с детьми, с новорожденными и нет. С тех пор Домна в коже Хоуп не плакала, принялась терять память и душу.
Голд была еще жива. Но не была уже королевой сахарного леса. Числилась Слабой и вместе с двумя совсем старыми, примерно пятидесятилетними работающими женщинами готовила еду для других работающих. Мать Хоуп сделалась ниже, поседела, но оставалась все такой же большой и сильной. Но теперь ее силы не хватало на целый день тяжелой полевой деятельности, она заканчивалась в первые два часа. Для кухонных обязанностей силы удавалось растягивать на полдня, иногда – до вечера. Еще Голд охотилась на зайцев, сусликов, ракунов и белок – чаще по ночам. Иногда вытаскивала зверька одной своей мощной рукой прямо из норы, спящим. Приносила на работающую кухню, сама освежевывала, разделывала на куски. Все работающие радовались и были благодарны: надоедало доедать за хозяевами куриные шеи, свиные хвосты и ноги. Иногда Голд ловила и убивала поедающих сахарный лес крыс не хуже работающих подростков. Ненавидящий ее Голубоглазый надзирающий вышел на пенсию, женился и больше не надзирал на этой плантации. Голд была как могла счастлива: слышала, что Хоуп уехала жить сначала в город, дальше – в далекую страну полуработающей или почти неработающей. Голд как умела молилась, чтобы никогда не услышать о дочери. Но однажды в их сахарный лес полупесней, полулегендой просочился слух, что Хоуп вернули и теперь она работающая на плантации Молодой сахарной капиталистки. Полулегенда говорила, что у Хоуп от болезни в Дикой и холодной стране теперь голубые хозяйские глаза и исчезла память. Голд сделалась очень несчастной оттого, что свободной личной судьбы ее дочери не досталось. Работающие кухонные женщины успокаивали Голд, повторяя, что, может, это и не ее дочь вовсе. Но Голд должна была убедиться.
В одну ночь она поймала двух кроликов и одного ракуна и закопала добычу на краю сахарного леса. В следующую ночь она отправилась пешком со своим сеточным мешком по окраинам сахарных лесов своего и чужих хозяев. Она решила, что, если ее поймают, она скажет, что она старая, больная и глупая работающая и заблудилась во время охоты. До плантации Молодой сахарной капиталистки она шла ровно, не быстро, но и не медленно три с половиной часа. Ей удалось обходить надзирающих, она встретила одного спящего под сахарными деревьями и осторожно прошагала мимо. Она слышала, что на плантации Молодой сахарной капиталистки особенно злые надзирающие – про них и саму Молодую сахарную капиталистку знали работающие многих сахарных лесов и даже ватных полей. Голд как могла тихо, словно на своей охоте, двигалась по плантации-империи. Постучалась в первый же работающий деревянный дом. По-особенному, осторожно, но требовательно, как стучались друг к другу работающие. Голд со старостью и слабостью стала больше понимать ценность сообщности работающих людей.
Ей открыли, она объяснила, и работающий мальчик долго вел ее обратной стороной домов работающих: у Молодой сахарной капиталистки работающих было очень много. Иногда мальчик заводил Голд за сахарные деревья или просил ее прятаться за постройками и ждать, пока пройдет надзирающий. Наконец они дошли до постройки несемейных работающих женщин. Голд постучалась и объяснила. Домну в коже Хоуп разбудили и подвели к матери Хоуп. Голд внимательно оглядела женщину перед ней, обошла ее по-хозяйски, посмотрела под рубашку за спиной на шрамы, встретилась своими темно-карими глазами с голубыми глазами Домны в коже Хоуп. Та молчала, не понимала происходящего, хотела спать и ждала, когда уже снова можно будет лечь. Голд погладила ее по рукам и потрогала за плечи. Она узнала кожу дочери, догадалась, что в ней теперь живет другая женщина, вовсе не ее дочь, и испугалась. Голд сначала прошептала: «Boo hag» – потом прокричала: «Boo hag!» Женщины испугались то ли Boo hag, то ли того, что Голд так орет. Мать Хоуп выскочила из пристройки и побежала домой. Двух надзирающих привлек шум, один из них заметил мелькающую спину Голд среди сахарных деревьев. Он погнался за ней и выстрелил вперед. Голд оглянулась, но бежать быстрее не получалось, расстояние между ними начало сокращаться. Тут на пути Надзирающего возникла девочка с пуговичными глазами и липкой черной кожей. Девочка потянула к Надзирающему руки, он споткнулся об нее, вытянулся на земле. Он пытался встать, но его ноги крепко прилипли к рукам и лицу девочки, которая оказалась неожиданно очень тяжелой, и у него не получалось отделаться от нее или подняться вместе с ней. Он кричал от страха и непонимания; наконец, когда его нашел сонадзирающий, никакой смоляной девочки рядом уже не было. Работающие объяснили, что кричали сами оттого, что видели ведьму, а напуганный Надзирающий рассказывал про спину женщины среди сахарных деревьев и липкую тяжелую девочку. Молодая сахарная капиталистка поняла, что это опять глупые сказки работающих, и пригрозила Надзирающему увольнением, если он будет им поддаваться.
Голд, измученная дорогой и ужасом, доплелась до сахарного леса своего Хозяина на рассвете, раскопала пойманное днем раньше зверье, отнесла на кухню и свалилась в своем жилье. Она проболела неделю, кухонные работающие женщины покрывали ее перед надзирающими, ухаживали за ней, она повторяла в температурном кошмаре: «Boo hag» – а когда пришла в себя, то перестала отвечать на вопросы или просто фразы о своей дочери.