Толпа зааплодировала. Себальдус снова трижды повернулся кругом, прежде чем двинуться дальше, ко второму кругу.
На этот раз орган заиграл в тональности си мажор, и герольд выкрикнул: «Круг крестьянина!»
Вновь раздались аплодисменты, и опять выборщик Оскар Себальдус двинулся дальше, выполняя свой почетный долг: найти шесть звучащих кругов и назвать их — круг нищего, круг крестьянина, горожанина, дворянина, короля и императора, чтобы выборы в городскую управу происходили в точном соответствии с уставом города.
Наконец последний круг был найден и назван. Теперь музыкантская команда парадным маршем продефилировала по площади и заняла место на трибуне возле ратуши. Грохнули пушечные залпы, взвились в небо и разорвались на умеренной высоте ракеты, из которых на землю дождем посыпались пластмассовые бутылочки с водкой и коньяком. В ликующий рев толпы вплелась мелодия наимоднейшей песенки «И ангел вдруг с небес ко мне на лошадь влез», исполняемой музыкантской командой, а с крыш всех зданий, обрамлявших площадь, на огромных парашютах-крыльях прямо в толпу мужчин опустились девушки в костюмах ангелов и фей.
Только после того, как музыканты повторили мелодию песенки три раза вместо положенных двух, восьмерым фанфаристам, стоявшим на балконе ратуши, удалось в какой-то степени привлечь внимание толпы к герольду, чтобы он мог возвестить о начале выборов.
Распорядители выловили в толпе и удалили с площади растрепанных фей и ангелов, и из дверей ратуши торжественным шагом вышли прежние отцы города — бургомистр, комендант и казначей, которые по уставу имели право заново выставить свои кандидатуры на выборах, а от трех групп избирателей — город делился на три округа — выступили вперед еще три кандидата, уже отобранные на предварительных выборах. Все они были в одинаковых спортивных костюмах из голубого и желтого шелка. В задних рядах шумно суетились букмекеры, принимая последние ставки.
По сигналу герольда шестеро кандидатов под звуки органа, игравшего в первоначальной тональности, двинулись на середину площади, где выстроились в кружок лицами к толпе, словно для хоровода наизнанку. — Под те же звуки органа они стали исполнять диковинный танец, плотным кольцом медленно и торжественно двигаясь по кругу и низко кланяясь через каждый шаг.
Тем временем выборщик Оскар Себальдус, двигаясь в том же ритме и тоже низко кланяясь через шаг, внес игральный мяч величиной с кокосовый орех в «круг нищего». Едва выборщик, положив мяч в середину круга, вышел из него, как орган смолк, странный хоровод в центре площади распался и танцоры бросились врассыпную, чтобы найти для себя круг; орган вновь заиграл, отмечая успехи каждого из них.
Взрывами хохота и злорадных рукоплесканий толпа наградила бывшего бургомистра, угодившего в «круг нищего», а ободряющие выкрики адресовались главным образом кандидату третьего округа, самому знаменитому спортсмену города, попавшему в «круг короля». Кое-кто из букмекеров под шумок еще принимал высокие ставки на этого человека, хотя после занятия кругов это запрещалось уставом.
Смех вызвал и городской казначей Фаллориан, оказавшийся в «круге императора»: Фаллориан на всех семи предшествующих выборах вначале всегда занимал этот круг, а в конце неизменно скатывался в третий — «круг дворянина». Поскольку за четыре года, прошедшие со времени последних выборов, Фаллориан сильно разжирел и нажил астму, никто не верил, что он и в восьмой раз сумеет добраться до этого круга.
Опять выступил вперед герольд; он огласил «Положение о выборах», которое и так все знали наизусть, спросил, как полагалось по закону, не желает ли кто-либо опротестовать процедуру подготовки и хода выборов на данный момент, — желающих не оказалось, — назвал имена кандидатов в алфавитном порядке: Бетиус, Мунк, Ракиа, Сартори, Фаллориан, Эрасмунт — и произвел пушечный выстрел, возвещавший начало решающей игры.
В течение десяти минут воздух над площадью кипел, бурлил и клокотал от рева болельщиков, имевшихся, по-видимому, у всех кандидатов, за исключением разве что Эрасмунта, коменданта; но самыми горластыми приверженцами, вне всякого сомнения, располагали Мунк — спортсмен и Бетиус — глава гильдии мясников.
Мяч, дававший о себе знать пронзительным свистом, перелетал из конца в конец огороженного пространства, кандидаты, соблюдая правила игры, с большим рвением и хитростью боролись за круги, и, когда новый пушечный выстрел возвестил последнюю минуту матча, Мунк оказался в «круге императора», Бетиус рядом с ним в «круге короля», а Фаллориан, бывший бургомистр Ракиа и Эрасмунт почти безнадежно застряли на последних кругах. Площадь ревела и бесновалась, теперь уже только имена спортсмена и мясника гремели в воздухе. Но когда грохнул третий и последний выстрел, пригвоздивший каждого кандидата к тому месту, где он стоял, и толпа замерла затаив дыхание, а орган заиграл бравурное вступление, сменившееся затем тональностью ре мажор, выбранной Себальдусом для «круга императора», то оказалось, что последняя минута смешала все карты: в «круге императора» стоял плюгавый, неказистый и тощий Эрасмунт, бывший комендант. По уставу и обычаю он стал на четыре года бургомистром города.
Раздались аплодисменты в его честь и выкрики «долой».
Орган заиграл в тональности до мажор для «круга короля». В этом круге стоял Ракиа, прежний бургомистр и новый комендант города.
Тональность ля мажор означала «круг дворянина»; кто злым, а кто и веселым смехом встретил известие, что жирный астматик Фаллориан в конце концов добился-таки опять должности городского казначея.
Тем самым триумвират городской управы был полностью укомплектован, а игра в выборы была проведена в острой и напряженной борьбе; правда, ее исходом горожане были не совсем довольны. Но поскольку все правила были соблюдены, начиная с тайных выборов Оскара Себальдуса выборщиком, а спортсмена Мунка, мясника Бетиуса и директора гимназии Сартори кандидатами округов и кончая подготовкой и проведением решающей игры, они удовольствовались тем, что громкими рукоплесканиями еще раз выразили свои симпатии потерпевшим поражение кандидатам.
Высшее право — равные возможности для всех — было соблюдено, а что побеждает всегда достойнейший, тоже было каждому известно, и, значит, торговец Фаллориан, хлебозаводчик Ракиа и владелец мебельной фабрики Эрасмунт оказались достойнейшими, и было бы в высшей степени неразумно и вредно для всех, если бы вдруг к власти пришли менее достойные.
Теперь горожане столпились вокруг букмекеров. Выигрыши были невелики, поскольку большинство участников заранее сделали ставку на поражение своих кандидатов, которых они сами выбрали и во все горло старались поддержать.
Новый бургомистр тут же на площади назначил спортсмена Мунка советником по жилищным вопросам, главу гильдии мясников — советником по народному образованию, а филолога Сартори — комиссаром по ценам и заработной плате. Все три назначения были встречены бурными аплодисментами, а несколько самых уважаемых горожан в порыве энтузиазма даже внесли в ратушу на своих плечах трех только что избранных правителей города, в том числе и толстяка Фаллориана.
Якуб Кушк в сердцах уже открыл было рот, чтобы напрямик спросить нищего, знает ли хоть кто-нибудь в городе, что у этой досточтимой троицы глаза настоящие, но вдруг заметил, что воробей, взлетевший в тот момент, когда нищий нарисовал круги на тротуаре, а потом испугался и хотел их стереть, всего два-три раза взмахнул крыльями: значит, время почти стояло на месте.
Крабат примирительно положил руку на плечо друга, словно желая его предостеречь, и сказал нищему: «Вол сидит на дереве, целый день умещается в спичечном коробке — все на свете относительно. Часы перемалывают время, мельница отсчитывает урожай, кровать служит опарой, а хлеб замешивают в гробу. Или наоборот. Все можно вывернуть наизнанку, главное, чтобы у тебя были хлеб, кровать и гроб. У кого хлеб, тот бог для тех, у кого его нет».
Нищий, вначале немного смутившийся, теперь оправился и весело подхватил:
«И если у тебя есть брачное ложе, то и невеста найдется. И если у тебя есть гробы, то чужие слезы обратятся в вино на твоем столе. Старо как мир! На этом держится жизнь. Там, — он показал на два высоких здания без окон, — все это известно. Ракиа печет хлеб для всего города. А Эрасмунт производит только кровати и гробы, лишь он один во всем городе. У него погреб полон самых лучших вин, а уж насчет женщин… Сам он похож на обглоданную селедку, но известно, что супружеской кровати не приобретешь, пока невеста не даст ему задаток».
От городских ворот к главной площади тянулся длинный караван тяжело нагруженных ослов.
«Фаллориан, наш бог торговли, видимо, опять заключил выгодную сделку, — тоном экскурсовода сказал нищий и вдруг ехидно ухмыльнулся. — Кстати, только одних ослов впускают в город, не заставляя сдавать глаза на хранение».
Якуб Кушк спросил его с такой же ухмылочкой: «А почему бы тебе не принять участие в игре и не стать, например, бургомистром?»
Нищий подумал немного, потом пожал плечами.
«Уж ты скажешь тоже! Мне — бургомистром! Зачем, скажи на милость, для чего? Да мне и некогда. «Волшебная лампа» съедает уйму времени, ведь трактир принадлежит мне. Зря, что ли, я городской нищий? Любому городу нужен свой нищий, без него счастье горожан было бы неполным. И мое жалованье стоит у казначея отнюдь не в самом конце выплатной ведомости!»
«Но на самом деле, — продолжал он, уже на ходу, — все гораздо сложнее, чем кажется вам, зрячим, и проще пареной репы, как кажется им, незрячим. И если не принимать близко к сердцу, то иногда даже забавно взглянуть на все это одним глазком. — Он рассмеялся, заметив невольный каламбур. — Теперь мне и впрямь пора взглянуть одним глазком на свое хозяйство. Само собой разумеется, что вы — мои гости».
Глава 6
Трактир «Волшебная лампа Аладдина» располагался в узеньком заасфальтированном тупичке — там, где сходились городская стена, замок и фабричная ограда. Над тяжелой сводчатой дверью из мореного дуба, которая вела в трактир — а в него упирался тупичок, — медленно вращался, мерцая то красным, то зеленым, большой кованый фонарь; он был соединен с музыкальным ящиком, из которого раздавалась какая-то странная, словно вихляющая мелодия, настолько резавшая слух, что Якуб Кушк в ужасе зажал уши руками.