– Папа Огун, – напомнила Бача, – пинта крови – черной собаке.
Интересно, есть у наследничка Нордхофена в своре черная собака? Пламя свечи раздвоилось и показало рожки. Услышал.
В дверь зашкрябались, Бача метнулась, задула свечу – по комнате поплыл горький смрад.
– Гадаете? – Диглер вошел, не дожидаясь разрешения, – На суженого?
Он был в чем-то домашнем и стеганом, наподобие пижамы.
– Кристиан, у вас в своре есть черная собака? – спросила Бача. Интуитивно она чувствовала, что с этим человеком ей можно позволить себе почти все. Только руками – нельзя трогать.
– Для вас – найду, – пообещал Диглер, ничуть не удивившись, – Так вы не ворожите, а наводите порчу? Сделайте мне отворот от господина Оскура, милая Базилис. Он снится мне в греховных снах.
– Терпите, – рассмеялась Бача, – Я не умею делать отвороты. Разве что на обшлагах.
– Ах да, тряпки! – спохватился Диглер, – Я же к вам – с сюрпризом. Мориц, заноси!
И Мориц занес. Высоченный манекен, обряженный в элегантного кавалера. Серебро и слоновая кость, испанские кружева и драгоценные пуговицы. Бача сроду такого не носила и не знала – как это делается. Манекен завершался безликим болваном, увенчанным лунно-белым париком.
– Нордхофен блондин, – пояснил Диглер, – могут найтись эрудиты, что об этом знают.
Он с удовольствием говорил о себе в третьем лице, как о чужом.
– Почему вы Диглер, если вы – Нордхофен? – решилась спросить Бача.
– Мать моя носила фамилию Диглер, а отчим был – Нордхофен. Можете представить, как мы с ним жили. Граф, мой истинный отец, приходился отчиму патроном. И этот патрон как будто прострелил его задницу – и засел в ней навеки. Детство запомнилось мне как одна сплошная юдоль презрения и безысходности. Не удивляйтесь, что я не желаю именоваться фамилией своего мучителя.
– Теперь понятно.
– Наряжайтесь, любезная Базилис, и я жду вас в гостиной. Нам нужно отрепетировать свой выход в качестве… отражений друг друга. Подозреваю, что вы не умеете носить подобные наряды.
– И правильно подозреваете, – согласилась Бача.
– Я вас научу.
– А где наш провожатый, тайный принц Герасим? – вспомнила Бача о своем наемном телохранителе и проводнике в мир венских развлечений.
– Отправился на разведку в компании своего кошмарного короба, – отвечал Диглер, – к вечеру обещал возвратиться. Одевайтесь же, я буду ждать вас.
Диглер направился к выходу, поманив слугу Морица за собой, весьма необычным образом – шлепком по попе.
Бача никогда прежде не носила ни рубашек с кружевами, ни камзолов с драгоценными пуговицами. Облачение стоило ей усилий – пришлось задействовать всю изобретательность, повязывая галстук и защелкивая мудреные подвязки. Волосы она зачесала мокрой щеткой – чтобы налез парик, рассчитанный постижером на змеиную головку господина Нордхофена.
– Я не думаю, что для визита в игорный дом стоит так наряжаться, – Бача вышла в гостиную, споткнувшись на пороге – в очень узких диглерских туфлях, с шитьем и высокими каблуками. Диглер сидел за клавесином и опять подбирал наугад печальную балладу казненного господина Столетова:
– Universelle große Liebe… mein magisches Spielzeug in der Leere…
Весь вид его подтверждал недавнее Бачино заявление – Диглер одет был просто, в пурпур, словно запыленный, в рубашку без кружев и черный парик. Вороные букли оттеняли его меловое лицо с подведенными бровями и карминным полумесяцем злого рта.
– Вот видите, Кристиан, сами вы одеты гораздо скромнее. Наверное, и мне стоило бы…
– Не стоило, Базилис. Я ведь не считаюсь, я всего лишь скромный адвокат Оскура. Первый визит венскому полусвету молодой Нордхофен должен нанести во всем блеске и славе. Ведь его папи – законодатель здешних мод. Дайте взглянуть – как вы справились с нарядом. О, похвально. Разве что галстук повязывают пышнее, чтобы челюсть тонула в нем и кружева почти залезали в рот, – Диглер поднялся со стула и, что-то явно преодолев в себе, заново повязал на Баче кипенно-белый кружевной галстук. Так, что кружева теперь почти что лезли в рот.
– О, господа, вы уже нарядились и ждете? – в гостиную вкатился Герасим Василич, со своим неизменный коробом на плече, жизнерадостный и озорной. Он с грохотом обрушил короб на драгоценный паркет, без приглашения уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Бача и Диглер отпрянули друг от друга и уставились на него вопросительно.
– Рассказываю, – начал принц, – итоги моего анабазиса. Явился я со своим товаром на двор к барону фон дер Плау. Сам барон в городе, на наше счастье, и в городе долго еще просидит – имение его загородное за долги приставами опечатано. Слава богу, мерзавец меня не видел – гулял у кого-то в гостях. Зато поговорил я с племяшкой его, Вероникой. Поведал, не таясь, что патрон мой, молодой бастард Нордхофен…
Тут Диглер сморщился так, словно проглотил жабу:
– Ради всех святых, Херассимус, не зовите меня так!
– А вы меня – так, – отвечал Герасим Василич, – Херассимус ваш тоже не пряник. Так вот, поведал я девице, что патрон мой видал ее в церкви и весьма заинтригован ее красотою. К слову сказать, девица фон дер Плау хоть и возрастная, но на фигурку – огонь… И бойкая – что твой ястребенок. Вся в дядюшку. Как-то слово за слово, заговорили про игорные дома…
– Да вы умеете развязывать языки, мой принц! – в восторге воскликнула Бача.
– Что да, то да, – согласился принц, – Ведь я и о себе рассказываю немало. Так вот – этим вечером Вероника фон дер Плау, само собой, в маске и в мужеском наряде играет в фараон в игорном доме мадам Дюпо. Но у нее такой зад – там никакими фалдами не спрячешь. В любом случае, фрау Базилис, я вам ее у мадам Дюпо покажу.
– Вот мы и определились с целью нашей вечерней экскурсии, – задумчиво произнес Диглер, – Я слышал, игорный салон мадам Дюпо – одно из респектабельных заведений, которым не гнушаются и кронпринцы.
– А то, – Герасим Василич вспомнил кое-что и приосанился, – место знатное. Папаша мой имел честь неоднократно там играть.
– И как? – не удержалась любопытная Бача.
– Как? Как всегда – в плюсах остался. Он таков – он всегда выигрывает.
– Что ж, вперед, господа, как говорят работники ножа и топора – на дело, – вдохновенно провозгласил Диглер, и Бача задумалась – что же говорят работники бритвы? Диглер потер переносицу и вспомнил внезапно, – Разве что одну деталь мы чуть не упустили. Мориц!
В гостиную бесшумно вплыл торжественный Мориц, в руках которого трепетали три черные полумаски.
На пороге заведения мадам Дюпо встречал посетителей арап, черный, аж синий, и Бача решила, что это хороший знак – черный господин, лоа справедливого суда, папа Огун передает ей свой привет. А бесстыдник Диглер, отныне адвокат Оскура, подмигнул черному швейцару и потрепал его по щеке. Герасим Василич тут же переместился в зал, где играла публика попроще, а Бачу с Диглером подхватила в свои когти сама мадам Дюпо, изысканная цапля, вооруженная лорнетом. В лорнете заключались смелость и экстравагантность мадам – она напоказ выставляла вещи, которых принято было стыдиться, не скрывала того, что плохо видит, а, напротив, этим бравировала. Лорнет нацелился на роскошного изящного «наследничка», Бача склонилась к иссушенной мадамской ручке, и Дюпо воскликнула страстным полушепотом:
– О, милый юноша, вы так похожи – на вашего отца! У вас совсем одинаковые профили…
– Прекрасный юноша, – поправил Диглер тоже полушепотом, но уже саркастическим, – Прозвище его сиятельства в молодости было – «прекрасный юноша».
– Ах да, из Шекспира, – припомнила мадам, – из этих его сонетов. «Прекрасный юноша, не спешите жениться» – ну, так он и не спешил. Пойдемте, я провожу вас. Во что вы желаете сыграть – фараон, макао, двадцать и один?
– Двадцать и один, – ответил вместо Бачи Диглер, – его будущее сиятельство обожает игры разума – порою на грани фола.
– Это прелестно, – восхитилась мадам, – в таком случае – прошу вас!
В комнате с «фараоном» краем глаза за одним из столов Бача разглядела задастую переодетую девицу и решила, что это и есть искомая Вероника фон дер Плау. «Неудивительно, что никто не желает на ней жениться, – подумала Бача, – Таскается по игорным домам в мужской одежде. Впрочем, кто бы говорил».
Бача уселась за стол с игроками и, как и всегда, игра увлекла ее без остатка. Диглер же быстро проигрался и отправился гулять по залам – где-то в дальних комнатах слышалась музыка и наверняка, на несчастье мадам Дюпо, стоял какой-нибудь клавесин.
– Ваша милость, секунду прошу драгоценного вашего внимания, – к Бачиному уху склонился подобравшийся незаметно Герасим Василич. Он стоял, тактично отступив, чтобы не глядеть игрокам в карты, и тянул к Баче длинную шею:
– Вероника продулась в свой фараон, сидит сейчас в гостиной, слушает цыган. Поди, приударь за ней – авось польза будет.
– Садись тогда за меня, – Бача встала и вложила в руку принца свои карты, – смотри, думай головой, помни, что сам для себя играешь.
Бача вышла из зала, чуть пританцовывая на непривычных высоких каблуках, прошла анфиладу и остановилась в гостиной, вглядываясь в публику. На возвышении пели две цыганки, и усатый цыган аккомпанировал им на странной семиструнной мандолине, украшенной бантом. Вероника фон дер Плау сидела на диване, по-женски сдвинув колени, и мужские панталоны бессовестно подчеркивали ее восхитительные формы. Бача грациозно присела на подлокотник ее дивана, и стоящий рядом господин с модной полубородкой тут же одобрительно крякнул.
– Цыганские напевы кажутся нам, европейцам, смешными, – обратилась Бача к фройляйн фон дер Плау с самой задушевной своей интонацией, – а русским, например, они нравятся. Русские считают, что в этих заунывных звуках слышна душа.
– Как знать, сестрица, – прошептала Вероника, полуобернув к Баче румяное лицо, – может, и есть в них душа.
– Неужели вы изволите сомневаться, – с притворной обидой спросила Бача, – в том, что я – кавалер?