На пороге стоял душегубец Диглер в своем дивном шлафроке, слава богу, как следует запахнутом, и со свечою в руке. Когда Бача открыла дверь – пламя свечи нервно задергалось от сквозняка.
– Что такое? – сонно спросила Бача, еще не очень соображая, кто перед нею.
– Впустите меня, – жалобно попросился Диглер.
– Вот еще. Я дама и я даже замужем, – напомнила Бача, – вы что, еще не ложились? Идите спать.
– Сдалась ты мне, дура, – Диглер бесцеремонно вдвинулся в номер и прикрыл за собой дверь – сонная Бача не успела ему помешать, – Пойдет мимо шнырь, увидит нас – и пойдут сплетни про обнаглевших содомитов.
– Что такое шнырь? – спросила недоуменно Бача.
– Слуга, – Диглер прошел по комнате, скосил глаза на зеленую свечку, но ничего не сказал и уселся на стул, придавив своим задом висящий на стуле Бачин кафтанчик, – Холодно у тебя. И у меня в номере так же.
– Что вы хотите? – Бача села на кровать, покрепче прихватив края одеяла.
– Вы тогда ушли… фрау, – Диглер нервно сглотнул перед этой «фрау», – а я еще долго разговаривал – с тем, странным типом, в черном. У него, кстати, зубы – за такие зубы люди по три деревни отдают. Керамика, фарфор, как у мадам Помпадур или царицы Елизаветы. И пистолет на поясе – системы Лоренцони, многозарядный, на что я небедный человек, а не могу себе такой позволить.
– И? – попробовала Бача вернуть собеседника в реальность.
– Что – и? Чудной дед, одним словом. Я сказал ему, что мы с вами вместе, едем к Фрици фон дер Плау, предъявлять ему какие-то ваши претензии. Я тогда и думал – что не выпущу вас из своих когтей. Потерял голову, можно сказать, влюбился. Почему вы не смеетесь?
– Потому что это не смешно, – с сочувствием отозвалась Бача, – Простите, что я вас так разочаровала. Так что же дальше?
– Этот старик пообещал мне к утру передать какой-то документ, я толком не понял, какой, у меня все мысли перепутались в голове, как мулине. Этот его табак – в нем, наверное, подмешан был опий или что похуже. Он пообещал мне какую-то расписку, которая должна, по его словам, решить все ваши затруднения с Фрици. Я не знаю…Я дал ему повод думать, что мы с вами – вместе. И сам тогда на это надеялся.
– Ну, не судьба, что поделать, – вздохнула Бача, – Старичок был странненький, конечно. Он говорил мне о какой-то расписке Фрици, но я не думала, что она у него с собою.
– Я так и не взял свое слово назад, – напомнил Диглер, – Давайте все же поедем вместе.
– Теперь-то вам зачем? – удивилась Бача, – Не противно вам будет?
Диглер – или все-таки Нордхофен – на мгновение задумался, противно ему будет или не противно?
– Пожалуй, нет, – произнес он задумчиво, – ведь вы-то не изменились. Подумать только, сказал бы мне кто вчера – что я буду ломиться настойчиво в номер – к женщине. И умолять ее ехать со мною в одной карете…
– Наш пол настолько вам омерзителен? – спросила Бача.
– Аж тошнит, – с удовольствием признался Диглер, – Мне вскорости предстоит женитьба – и я не знаю, как с этим справляться. Но вы-то мне как раз не омерзительны – наверное, по старой памяти.
Бача умилилась такому простодушию, но тут же задумалась – как же он живет? Женщины противны, мужчин он любит, но режет бритвой…Одиноко ему, наверное, бедолаге.
– Что у вас за дело с Фрици? – спросил непосредственный Диглер, – Он ваш любовник?
– У Фрици сидит в подвале мой муж, – объяснила Бача, – И я должна его из этого подвала извлечь. Поэтому и такой маскарад.
– А-а, – протянул понимающе Диглер, – теперь у меня сложился – весь калейдоскоп. Или мозаика – не знаю, как верно? Я по-прежнему предлагаю вам путешествовать вместе, фрау Оскура.
– Фрау Сташевска, тогда уж, – поправила Бача.
– Это не имеет значения, – отмахнулся Диглер, – Вы поедете со мною вместе, и завтра мы увидим, что там будет за расписка, если она будет. Я доставлю вас в Вену, я ведь дал вам слово дворянина. Я пропащий человек, и душа моя давно горит в аду, не дожидаясь ни смерти, ни страшного суда. Но я дал вам слово – и я его выполню. В конце концов, и мне полезно будет ваше общество.
– Тренировка воли перед женитьбой? – догадалась Бача.
Диглера рассмешил такой оборот – он улыбнулся, показав острые зубы, встал со стула и опустился на корточки перед Бачей, сидевшей на кровати. Шлафрок его опасно разошелся – но Бача уже поняла, что на подобные вещи Диглеру глубоко плевать.
– Поехали, а? – Диглер тронул кончиками пальцев край одеяла – осторожно, словно оно было отравлено.
– Только с нами опять будет Герасим Василич. Я наняла его для своей охраны. Я же все-таки дама.
– А получше никого не нашлось?
– У меня не было выбора, – напомнила Бача, – Идите к себе, герр Диглер. Или герр Нордхофен.
– Диглер.
– Идите же. Утром встретимся – возле вашей кареты.
Явившийся поутру Герасим Василич был нимало удивлен, застав Бачу возле экипажа Диглера-Нордхофена. Лакей и кучер с увлечением вязали на крышу кареты многочисленный Диглерский багаж. Герасим Василич, прихвативший с собою в дорогу коммивояжерский свой ящик – видно, некому в Варшаве оказалось его доверить – не разводя политесов, передал и свою поклажу ребятам для привязывания в багаж.
– Наглость – второе счастье, господин Прокопофф? – герр Диглер сошел с гостиничных ступеней, опираясь на изящную трость. Высоко зачесанные волосы его и тонкий нос серебрились от пудры, а губы алели влажно, как у вампира. «Во намалевался» – подумала Бача.
– В моем скромном случае наглость – счастье первое и единственное, – смиренно сознался Герасим Василич, – Другого счастья не послал господь.
– А вы просили? – Диглер поставил было ногу на ступеньку кареты, но потом убрал и сделал для тайного принца приглашающий жест, – Залезайте пока. Мы с… хм, господином Оскура… подождем кое-кого.
Диглер обратил взор своих хрустальных подведенных глаз на Бачу, переминавшуюся возле кареты с максимально независимым видом. Во взгляде белокурого убийцы было все – и тоска по утраченному идеалу, и любопытство, и легкое омерзение. Бача взглянула на него в ответ – почти так же, разве что без тоски. Герасим Василич тем временем благополучно забрался в карету. Попрыгал, устраиваясь на сиденье:
– Хороши подушки у вас! Немецкие заказывали?
Диглер лишь пренебрежительно передернул плечами. Счел ниже своего достоинства – отвечать.
– Люблю путешествия! – продолжил как ни в чем ни бывало Герасим Василич, – То один город, то другой. Ведь жизнь что? Калейдоскоп. Вот вы, господа – любите ли вы путешествия?
– Я – нет, – тут же ответила Бача.
– А я перемену мест не люблю, – вслух поразмыслил герр Диглер, – но люблю ощущать, как задница в дороге вибрирует. Такой, знаете ли, массаж…
Герасим Василич аж высунулся – оценить, серьезно господин или шутит. Диглер с каменным – или фарфоровым – лицом чертил свой тросточкой на земле геометрические фигуры.
– Вот и он! – шепотом воскликнула Бача, – И за ночь он, похоже, помолодел на тридцать лет…
С крыльца сбежал вчерашний черный господин – и в самом деле, за ночь сделавшийся на тридцать лет моложе. Красивое хищное лицо его было гладким и свежим в свете утренней авроры. Впрочем, загадка мгновенно разрешилась.
– Герр Нордхофен, герр Оскура? – обратился господин к путешественникам по-немецки, и в голосе его теперь, поутру, отчетливо слышался французский акцент, – Это ведь вы говорили вчера с моим папи?
– А-а, с папи… – протянул разочарованно Диглер, он понял, что чудес не бывает, и старичок не превратился за ночь в молодого красавчика, красавчик всего лишь его сын, – Да, мы имели такую честь.
– Папи велел передать вам это, – черный человек извлек из-за пазухи свернутый в трубку лист и отдал Диглеру, – Пользуйтесь с осторожностью.
Диглер развернул рулон и всмотрелся:
– Настоящая?
– Всю ночь рисовали, – расцвел черный господин неожиданной и совершенно разбойничьей усмешкой – так, что на ум отчего-то пришли портреты на стенах полицейского околотка, озаглавленные: «Тати, ухари и лихие люди», – Но это очень точная копия, господа. Любой нотариус вам подтвердит ее подлинность. И сам господин фон дер Плау вам скажет, что это его почерк и его подпись. Видит бог, у папи – эйдетическая память. И – рука художника. Хотел бы я знать, за что он дарит вам такие подарки? – улыбка сошла с его лица, и в голосе послышалась ревность.
– Может, за то, что одному его другу мы вернули доброе имя? – предположил Диглер, скатывая расписку обратно и пряча за обшлаг, – Вернуть человеку его иллюзии – это дорого стоит. Передайте вашему отцу нижайшую благодарность – от господ Нордхофена и Оскура.
– Обязательно, – черный человек развернулся на каблуках и зашагал к гостинице. Уже на крыльце он оглянулся и произнес, обращаясь к Диглеру:
– Совсем забыл. Папи просил вас не бросать господина Оскура. Теперь – все, – он коротко кивнул им обоим, показал в улыбке белые зубы и исчез за дверью.
– Я не брошу вас, господин Оскура, – пообещал Диглер Баче с долей издевки в голосе, – Ребята управились с поклажей, прошу в карету. Наш герр Прокопофф уже заждался на моих немецких подушках.
В дороге, подпрыгивая на развеселых литвинских ухабах, Диглер должен был непременно получить все заявленные им заранее массажные удовольствия. Но капризный душегубец не радовался, а вслух опасался разбойников и с тоской припоминал виденный им у черного «папи» многозарядный пистолет Лоренцони.
– Богатая вещь… – вздыхал он завистливо, – шестерых с одного раза можно уложить…
– Если только феномен сей не взорвется в вашей длани и не оторвет ее напрочь, – напомнил Герасим Василич.
– А вы умеете стрелять, герр Оскура? – спросил Диглер у Бачи.
– Вообще-то да. А вы?
– Я предлагаю перестать нам ломать комедию. Я думаю, герр Прокопофф уже осведомлен о вашей тайне, – Диглер понизил голос.
Лакей путешествовал сегодня на облучке, в компании кучера – то ли изгнан был, то ли веселее им было вместе ехать. Вдвоем они задорно переругивались на австрийском наречии и вряд ли сейчас подслушивали.