Край Половецкого поля — страница 9 из 20

— Купим, купим, уж больно хорош!

Кузнец услышал, еще чуть-чуть сбавил.

— Берите, себе в убыток отдаю.

— Нет, — говорит Ядрейка. — Дорого! В пятницу на торгу за полцены получше купим.

С тем и ушли.

Но уж в пятницу всего накупили. Полсапожки сафьяновые, мягонькие, выворотные, по красной коже тиснение. Браслет широкий из четырех пластин, а на нем узор цветной, финифтяный, синий, желтый и зеленый, завитками и листьями. Не простой браслет — киевской работы. И еще платок шелковый, яркий.

— Не ярок ли будет? — говорит Ядрейка.

— Нет, — говорит Вахрушка, — не ярок. Она у меня красивая. Ей такой платок к лицу будет.

Еще вспомнил Вахрушка, что у матери один только горшок остался. Хотел горшков накупить — мужик целый воз привез на торги. Но Ядрейка воспротивился. Тяжело нести будет, а споткнешься, упадешь, так все переколотишь.

Все деньги Вахрушка потратил, на последние купил жареных пирогов с печенкой, угостил Ядрейку.

В субботу пустились они в путь. По селам нигде не задерживаются. Иной раз попутный возчик их подвезет. Оглянуться не успели, двух недель не протекло, а вот уж они к Вахрушкиному селу подходят.

У Бахрушин сердце во рту бьется, ладони вспотели. Вырвался он вперед, бежит, котомку с гостинцами к груди прижал.

Околица.

Землянка.

Что это?

Дверь с петель сорвалась, рядом валяется. Крыша дерновая провалилась, на ней березка выросла. Заглянул внутрь — земля, мусор по колено, в брошенном дырявом лукошке вывела кошка котят. Они еще слепенькие, пищат, ползают.

— Матушка!

Бросился Вахрушка к соседней землянке. Ногами, руками в дверь колотит. Женщина отворила, он ей слова не дал сказать, кричит:

— Где матушка?

— Ой! — говорит женщина. — Да это ты, Вахрушка? Ой, да как вырос да подобрел. И откуда ты взялся? Мать-то к тебе уехала.

— Как уехала? Куда?

— Уехала. Письмо получила да уехала…

«Ой, письмо! Волшебное письмо на стреле! Зачем же она уехала, ведь он велел ей дожидаться…»

— Да зачем она уехала?

— Каков же ты непонятлив. По письму и уехала, — говорит женщина. — Да зайди ты в избу, я тебе все расскажу.

— Некогда! — кричит Вахрушка. — Здесь рассказывай.

— По весне то случилось, — начала женщина свой рассказ. — Пришел к нам в село коробейник. А в коробе у него и каменные пряслица, и бубенчики, и стеклянные бусы. Он много не наторговал, много купить нам не под силу. Юрина старуха невестке пряслице купила, Федоска взяла низку бус к подвенечному убору. Кто ж еще, дай-ка вспомнить! Наталья приглядела бусину большую в синюю полоску, да не взяла…

— Про письмо говори!



— Про письмо? А что про письмо? Коробейник этот письмо-то принес. Спросил про твою матушку и письмо ей подал…

«Почему же стрела не на колени ей легла, а чужому человеку в руки далась?…»

— Подал он ей то письмо и на словах пересказал, что там было написано. А она живо собралась, со всеми нами простилась, говорит: «Ухожу я в город, там меня муж дожидается, и Вахрушка мой уже там». И ушла.

— В какой город?

— Не ведаю я. Не назвала она город-то.

Ох, горе! Ох, беда! Как же это стрела волшебная-то все напутала-перепутала? Где же теперь матушку искать? Много на Руси городов-то.

Глава тринадцатая ПОСВИСТ



В каком городе искать, с которого поиски начинать?

— Не иголку в копне сена ищешь, — говорит Ядрейка. — Найдется твоя матушка.

Известно, найдется.

— Не тужи, Вахрушенька, — говорит Еван. — Идем с нами в Путивль-город. Авось она там найдется.

Авось найдется.

Повеселел Вахрушка. Раз говорят найдется, так найдется.

Вот ушли они из села, прямо на восток идут, солнышку навстречу. Солнышко на закат катится, а они к востоку, к восходу идут.

Евану не терпится скорей на место прийти, своим домом обзавестись, всем хозяйством. Он в сторону не сворачивает, по селам не задерживается, напрямик лесом прет. Дело летнее, ночи теплые. Переночуют под кустом, днем на полянке костер разведут, кашу сварят, похлебают.

Вот сидят они — день-то такой пригожий, — каша в горшке булькает, хлеб, ломтями порезанный, положен на лист лопуха. Ложки облизали, сейчас обедать будут.

И вдруг свист по лесу. Ой, свист-посвист резкий какой да пронзительный. Закачались от того посвиста кусты, с веток листья прямо в кашу посыпались. И из кустов выскакивают четыре молодца. Рожи немытые, рубахи рваные, а в руках топоры да ножи.

Чур-чур, пронеси лихо мимо!



А молодцы-разбойнички топорами машут, кричат:

— Отдавай свое добро, а не то зарубим!

И не стали дожидаться, дадут иль не дадут, а прямо накинулись на скоморохов, все их пожитки из котомок вытрясли, разворошили, у Евана с шеи ладанку сорвали, распороли, а там золотая бляха, что Игорь Святославич им за свое спасение пожаловал. Они бляху друг у друга рвут, гогочут, радуются, на зуб спробовали, настоящая ли? В пожитках роются. Ядрейкину птичью голову, с которой он плясал, в кусты закинули. Еванову корону золоченую с бубенцами схватили, думали, тоже золотая.

А как увидели, что лубяная, со злости ногами растоптали.

Тут один разбойничек носом повел, закричал:

— Ой, горелым пахнет, каша подгорает. Не пропадать же добру.

Сели в кружок, из онучей ложки вытащили, стали кашу хлебать и говорят скоморохам:

— И вы садитесь с нами, поешьте, на всех хватит. Мы люди добрые, справедливые. Вы эту кашу заварили, нехорошо будет, если мы сами все съедим, вам не дадим.

Скоморохи ограбленные сидят, кашу со слезами глотают, а ослушаться не смеют — у тех топоры. Похлебали немножко. Разбойники кашу доели, дно у горшка выскребли, горшок об дерево трахнули, черепки посыпались. Подхватили разбойники скоморошье добро и во мгновение скрылись, будто их и не было. Будто сон полуденный страшный. Будто ударил гром из ясного неба, крепкий дуб в щепы разнес, и опять все тихо.

Ядрейка полез в кусты, птичью голову выволок. Длинный клюв у него треснул, хохолок на затылке растрепался. Смотрит Ядрейка на птичью голову, говорит:

— Эх, опять сначала начинать!

Еван сидит бледный, челюсти сжал, скулы желваками выступили. Прямо перед собой смотрит, ничего не видит. Обезумел.

— Что же, — говорит Ядрейка. — Долго ли нам здесь сидеть? Слезами горю не поможешь. Надо нам из леса выбираться, людское поселение искать. Поскачем, попляшем, опять заживем по-прежнему.

А Еван не слышит. Сидит, дышит тяжело, рукой за сердце схватился.

— Ох, Вахрушка, — говорит Ядрейка, — подбери черепок побольше, набери воды из родничка. Надо его водой спрыснуть.

Спрыснули Евана водой, он глазами захлопал, утерся, вздохнул и говорит:

— Испить дайте!

Вахрушка еще водицы зачерпнул. Еван отпил, поднялся и говорит:

— Ну, пошли!

Пошли они. Что уж там рассказывать, как они шли. Леса-то дремучие, непроходимые. А они идут.

Ягодой питались: черникой, голубикой и земляникой. Глухоманью пробираясь, рубахи все оборвали, руки-ноги исцарапали — саднили. Обессилели вовсе.

А Еван упрямо все вперед прет. Как Ядрейка с Вахрушкой захотят прилечь отдохнуть, Еван побелеет весь, оскалится, брови нахмурит, прикрикнет:

— Пошли, пошли!

А они едва ноги тащат.

Тут бы им заблудиться и вовсе погибнуть, да еще на второй день к вечеру набрели они на ручеек и пошли по его течению. А еще через сутки вывел их ручеек к берегу реки.

На том берегу, на крутом, стены высокие земляные насыпаны, частоколом деревянными утыканы. А над стенами маковку деревянной церковки видать. И по крутому склону два монашка муравьями карабкаются вверх, воду из реки на коромыслах тащат.

А у ближнего бережка сидит в лодке монашек маленький, старенький, сморщенный. Подрясник на нем от годов порыжел. Бороденка белая, в три волоска. Сидит монашек, удочку закинул, с поплавка глаз не сводит.

Поплавок встанет, ляжет, — привстал и под воду ушел. Монашек заторопился, вскочил, схватился за удилище обеими руками, тащит изо всех сил через плечо на выброс. А рыбина, знать, тяжелая, удилище негнуткое, скрипит — сейчас треснет, сейчас рыба уйдет.

Не выдержал Ядрейка, как был, кинулся в реку, вода ему по пояс. Ухватил Ядрейка рыбину, пальцы ей под жабры засунул, к животу прижал. Она скользкая, колючая, весь живот, проклятая, исцарапала. А монах удочку к себе тянет.

Удилище треснуло, леска порвалась, Ядрейка от толчка навзничь упал. Однако же рыбину не выпустил, поднялся, весь мокрый, рыба ему хвостом по бокам бьет.

Он ее в лодку бросил, монашек на нее навалился, чтобы опять в воду не ушла. Ахают оба над ней, восторгаются — ну и щука, всем щукам бабушка! Не щука — рыба-кит.

Успокоились они немножко, монашек говорит:

— Это Бог тебя мне в помощь послал. Щука-то какая!

Ядрейка говорит:

— Эка щука! Такую и князю на стол подать не стыдно. А за мою помощь и ты мне помоги.

— Не князю, а игумену, — говорит монашек. — А в чем твоя нужда?

— Оглянись ты, — говорит Ядрейка. — Видишь, не один я, трое нас. Вон под кустом сидят — старый человек и малой мальчишка. Трое нас. А ограбили нас в лесу злые люди, и теперь мы нищие и нагие и с голоду помираем. Помоги!

Оглянулся монашек, увидел Евана и Вахрушку, говорит:

— Садитесь в лодку. Я вас в монастырь отвезу. Там вас накормят.

Глава четырнадцатая МОНАСТЫРЬ

Когда боярин Сидор Добрынин вернулся домой после неудачной погони за скоморохами, почувствовал он себя плохо, лег на деревянную кровать, на медвежьи шкуры, укрылся потеплей: пропотеть бы, потом бы болезнь вышла. А не лучше ему. Призвал боярин лекаря, настои пил из горьких трав, а не легче. Тут он понял, что пришел его конец.

Не хотелось ему с жизнью расставаться из-за бабьей глупости, что не сумели сразу кольцо найти, студеной зимой, да прямо после обеда, погнали его ни за чем скакать. Обругал он свою лапушку Евпраксеюшку дурой и неряхой и решил ее проучить. Оставил ей в наследство всего только небольшую вдовью часть, а все свое имение завещал захолустному монастырю, где настоятелем был давнишний его приятель, отец Анемподист.