Наталка смотрела на Янкеля довольная. Ее придумка казалась ей без укоризны.
Янкель возразил:
– Тогда место будет известно. А надо ж, чтоб место было тайное. Пока место нашли б, пока приступили, мы б мобилизовались. Выиграли время.
Наталка не умолкала:
– Твой выигрыш дурной! Временем тут не поможешь. Только оттянешь. А конец один. Я же ж тебе говорю и говорю… Ай, ну тебя!
Видно, разговор заводился не в первый раз.
Янкель стукнул по столу, как обычно:
– Тихо! Нишка, уезжаем! Моментом!
Я позвал Цветка. Он не забежал на мой зов. Я заглянул в комнату. Мама так и лежала скрюченная. Не дышала.
Я испугался, что последнее ее видение было собачья морда. Она ж не знала про Цветка, что он не немецкая овчарка. Просто похож. Он же ж маленький, хоть и больше других собак. А у немцев овчарки огромные. Я помню. И она ж помнила. Но, может, в последнюю свою минутку забыла.
На похороны я не остался. Янкель посоветовал не крутиться у села на виду.
Янкель повез меня в землянку. Он был как в тумане.
Повторял:
– Чего ж они умирают… Чего ж они умирают сами… Гадство…
Ехали долго по большому снегу.
Янкель правил так, что сани дергались. Расстройство всегда передается всему вокруг.
Чтоб отвлечь Янкеля, я сказал:
– Мне мама всю ночь про них с отцом рассказывала. А я ж ничего не знал. Мне никогда не рассказывали. Моисей Зайденбанд – революционный герой. И мама тоже. Ты про них знал?
Янкель не повернулся на мой голос. Спиной показал положительный ответ.
Я продолжал:
– Да… Большие дела они делали. Революция! Из темной раввинской семьи, а отринул темноту. Ему ж нелегко пришлось. Правда, Янкель?
Янкель кивнул спиной.
– А откуда ты знаешь?
Янкель сказал не в мою сторону:
– Весь Остёр знал. Все евреи. Соломон Вульф разнес. А Моисей отнекивался. Он тайну делал. А какая тайна, если кругом евреи с места на место бегали. Кругом родственники. Болтали, обсуждали… Подумаешь, нашли скрытку – Остёр…
Замолчал. И я замолчал. Собирался спросить, зачем меня отец Нислом назвал, как раввина. Я ж ему глаза колол своим именем каждую секунду. Все ж таки неприятное воспоминание, а надо жить вперед.
Янкель повернулся ко мне всем туловищем и даже ногами:
– В революцию много героев ходит. И в войну. А как же ж…
Что-то хотел прибавить, но я не дал.
– Янкель, а я герой?
– Герой. Кто живой – тот и герой.
Я сидел в замороженной землянке. Перечитывал Симонова. Декламировал «Жди меня». Во весь свой голос. Я не знал, кому обращаю слова в рифму. То ли маме, то ли Наталке, то ли кому-то наверх.
Я считал с детства, что родители меня не любят. А они такое вынесли. Где ж им любить! К моему рождению на любовь сил не осталось. Их от меня оторвала проклятая война. А то б они развернулись, полюбили б меня, и я б их полюбил без исключения.
Янкель не приезжал долго.
Продукты у меня закончились. От Наталки мы убегали так стремительно, что ничего нового не взяли на прокорм.
Я вспоминал остатки праздничного стола и давился слюной. Шевелил губами и языком, как ел.
Спасался глубоким тяжелым сном.
Не знаю, сколько прошло дней и ночей.
В землянку вошла Наталка. С мешком. Я мало обратил на нее внимания. Сразу потянулся к мешку. Угадал – еда.
После еды я немного вернулся в себя.
Спросил, почему не едет Янкель. Наталка сказала, что Янкель заболел. Простудился и валяется в жару. В Остре. Она только что от него. Так как ему еще болеть и болеть, Наталка заверила, что не бросит меня. Берет на себя все заботы. Поэтому завтра к ночи приедет с подводой, загрузит меня и отвезет к себе. Перезимую у нее. Там видно будет.
Я засомневался, одобрит ли Янкель.
Наталка резко ответила в том направлении, что Янкель сам на волоске висит.
На следующую ночь Наталка не появилась. Появился Гриша Винниченко. В милицейской форме.
С порога сказал, что выследил Янкеля давно. Когда Янкель громогласно ходил со мной по Остру и со всеми подряд прощался от моего имени, Гриша заподозрил. Держал в уме мои разговоры. Слушал людей про мою маму и отца. Ошивался в больнице, беседовал с фельдшером. Дмитро Иванович пожаловался, что я его сильно тряс по неясному поводу. Гриша занял наблюдательный пункт возле Янкелевой хаты. Оттуда – до Рыкова. Там узнал про Наталку с Янкелем. Видел их вдвоем. Потом – за Янкелем в лес. А в лесу – я как муха на мишени.
Гриша засмеялся и попросил меня не пугаться.
Я спросил:
– Что ты за мной ходишь? Что надо? За хорошее отплатить хочешь?
– Может, и хочу.
Гриша достал из кармана шинели бутылку самогонки.
– Закусить есть чем?
– Найду.
Гриша поступил работать в милицию два месяца назад. Я выразил удивление, что сын полицая принят на такую ответственную должность при оружии.
Гриша положил на стол пистолет и любовно его погладил.
– А что… Сын же ж за отца не отвечает. Или ты как думаешь?
Я промолчал.
– Товарищ Сталин нас учит, что не отвечает. Говори, Нишка, что ты тут сидишь и чего моего батьку тряс як грушу. Он тебя лично спас? Молчишь?
– Спас. А других евреев стрелял.
– Он же ж не все время стрелял. Он один раз стрелял. И не сам, а в ряду. Говорит, сильно не целился. Может, и не попал.
– Может, и не попал. – Я согласился. – Так и я его не сильно тряс. Он от болезни придумал.
Гриша выпил. И я за ним.
Гриша повеселел, хоть грустный и не был с самого начала.
– Слушай, Нишка, тут ориентировка пришла. Ищут хлопца лет двадцати. Худой. Волос шатенистый. Глаза голубые. Стрижка полубокс. По виду еврейской нации. Носатый и губастый.
Он смотрел на меня и описывал, как на портрете. Только полубокс мой пропал. Волосы выросли. Я их ножницами Янкелевыми постригал для порядка. Но не полубоксом. Нет, не полубоксом. И усы у меня отросли. Не густые, а усы.
– Особая примета, – продолжал Гриша, причем держал папиросу на отлете и щурился, как артист на фотографии. – Зализ коровиный. Как раз посередине, где волосы на лобе кончаются.
Да. И зализ. С зализом ничего никогда не сделаешь. Никогда и ничего.
– Предположительно житель города Чернигова.
Я собрал чувства в кулак и сказал:
– И что этот хлопец натворил особенного?
– Ничего особенного. Бандит. Человека убил ни про что. Хорошего человека. Рабочего. Коммуниста.
Мне стало обидно. Но я сдержался.
Гриша расчетливо добивал:
– И самое интересное, фамилия этого бандита известна. А поймать не могут.
– И какая фамилия? – Я уже не держался на земле, а висел в воздухе.
– А фамилия красивая. Сам и скажи.
Гриша поднялся с папиросой. Он затягивался неровно, и папироса потухла.
Я сказал спокойно:
– У тебя папироска потухла. Дать спички?
Гриша отвел взгляд на папироску. Я схватил пистолет со стола. Направил на Гришу.
– Сядь, Гриша. Выпей стаканчик. А то выстрелю.
Гриша и не подумал садиться. Кинулся на меня, выбил пистолет.
Мы начали драку.
Цветок выступал на моей стороне. Но больше гавкал и играл. А все-таки немножко рассеивал внимание Гриши: то за рукав его потянет, то за сапог прихватит. Гриша отпихнул собаку сапогом, но не рассчитал, и Цветок обкрутился у него вокруг ноги. Гриша растянулся на полу. Я ударил его табуреткой по голове. Потекла кровь. Гриша затих. Я подобрал пистолет, сунул за пояс.
Я сел на Гришу сверху, приставил табуретку ножкой к горлу. Жду, что он сейчас откроет глаза. Нет. Тишина.
Гриша очнулся через полчаса. К тому времени я перетащил его на лежанку. Обвязал голову.
Цветок бегал по землянке. Разносил кровь в разные стороны.
Я позвал громко:
– Гриша! Гриша!
Он ясно посмотрел на меня.
– Дурной ты, Нишка… – И опять замолк, но хотя бы с открытым взглядом.
Я сказал:
– Зачем ты сюда пришел, Гришка? Ты меня сдать в милицию пришел? Сдавай. А глумиться не надо.
Гриша сел, а рукой держался за голову. Повязка намокла, но новой крови не появилось.
– Если б я тебя хотел сдать, я б не один пришел. Я б по закону пришел. С товарищами. А я без товарищей. Сам. Ты мне лучше скажи, зачем ты человека прикончил? Коммуниста причем.
– Он не коммунист. Он фашист. Пленный, а фашист. Он мне сделал провокацию. И я на провокацию поддался.
Гриша удивленно расправил плечи:
– Какой такой фашист? Про фашиста ничего не сказано.
– Если б про фашиста было сказано, меня б лю-ди не так искали. Как думаешь?
– Искали б! Есть ориентировка с приметами – искали б. Перед законом все равны. А мне, если хочешь знать, плевать!
– Зачем ты в милицию пошел, если на закон плевать?
– Я оружие сильно люблю. Оно мне снится. Хотел в армии остаться. Но там дисциплина. А у меня душа широкая. Ты ж помнишь.
– Помню. А в милиции не дисциплина?
– Меньше. На край света не пошлют служить. Дома. И при оружии. И при власти. И паек. И обмундирование. А я тебя, Нишка, на пушку взял. Фамилии в ориентировке нету. Отсутствует фамилия. А ты раскололся. Дурной!
Я молчал.
– Нишка, давай выпьем! – Гриша потянулся вроде к бутылке.
Не знаю, как Гриша успел вскочить и выхватить у меня из-за пояса пистолет.
Выхватил и наставил на меня.
– Ну ты и гад, Нишка! Жидовская морда!
Что я мог сказать?
Гриша связал меня, разорвал простыню и связал. Руки скрутил своим ремнем. Когда он мне руки крутил, задевал по носу планшеткой. Я смотрел на планшетку близко-близко, и в зрачки мне влезли две глубоко навек процарапанные буквы: ВС.
Планшетка Субботина.
И тут я выпалил.
– Гришка! Можешь меня связать насмерть. Но я тебе открою военную тайну. Я выполняю специальное задание. И Янкель тоже выполняет по моей указке.
– И Наталка? Она ж за Янкелем как хвост… И к тебе приходила. Я видел.
– И Наталка. Она меньше. Но тоже. Но это такая тайна, что никто в милиции не должен знать. Ни в милиции, нигде на этом свете. Это такое задание, что вся жизнь может пойти по-другому. Я тебе сказал, ты теперь тоже знаешь. Хоть и не все, краем только, но и ты теперь подключенный. В настоящий момент ты срываешь важнейшую для страны, партии и правительства операцию. Так и знай!