Гриша навалил себе на руки поленьев выше головы, потащил в хату.
Я за ним. Идти недалеко. А я увидел в Гришиной широкой спине мысленным взором всю свою жизнь. И ничего, кроме стыда перед Наталкой, не рассмотрел.
И тут я услышал лай. Обернулся – мой Цветок. Я обрадовался. Все ж таки подмога в трудный час. Взял его на руки. Пошел за Гришей уверенным шагом.
Наталка растопила печку. Гремела чугунками.
Гриша сидел за столом. Как гость. Обсматривался по сторонам.
Я показал Цветка Наталке, поделился радостью. Она тоже осталась довольная.
Тихонько спросила:
– Чего Гришка пришел?
Я ответил:
– Молчи. У него ко мне дело. А ты ни при чем. Он будет на тебя давить, а ты молчи.
Наталка кивнула, но показала глазами, что ничего не понимает.
Гриша крикнул:
– Что вы шепчетесь? Идите сюда, чтоб я вас двоих зараз видел! Нишка, не чипляйся за юбку, говорю! Иди сюда!
Я вышел к нему в комнату, а Наталка аж выскочила с кочергой:
– Гриша! Замолкни! Ты милиция, а не Господь Бог. Пришел – сиди. Грейся. Может, покормлю тебя. Если попросишь вежливо. А будешь орать, как фашист, дам по спине, переломаешься. Понял?
Гриша примирительно засмеялся:
– Наталочка, я ж с добром… Посидим. Поговорим. Может, доподлинно проясним, кто тут фашист… – Это в мою сторону.
– Дак ото ж! – Наталка вышла с высоко поднятой головой.
Гриша кинул вслед:
– От баба!
Наталка не оглянулась. А так задом вильнула, что у меня в голове замутилось.
Гриша постучал по табуретке.
– Сидай, Нишка! Говори следующие свои действия.
Я сел.
– Сейчас греюсь. Кушаем. Я иду.
– Куда идешь?
– Куда надо. Ты тут остаешься, если получится у тебя. Если тебя Наталка взашей не вытолкает.
– Если вытолкает – за тобой следом пойду. А ты постарайся, чтоб не вытолкала.
– Ладно. Завтра к вечеру я возвращаюсь. И катавасии конец. Ты меня оставляешь в покое. Я свое дело делаю. Ты – свое.
Гриша кивнул.
– А если не вертаешься, или вертаешься, а мне не понравится, что ты мне доложишь, я вас всех троих сдаю в милицию.
Я неопределенно кивнул:
– Так-то оно так. Только я тебе еще раз заявляю. Наталка ни при чем. Она по любви за Янкелем ходит. Она ничего не знает, и если ты ей хоть одно слово скажешь – ты сам будешь предатель тайны. Понял?
Гриша смотрел серьезно:
– Понял.
Я продолжил маневр:
– Мне Наталке надо объяснить, почему я стремительно ухожу. Дай мне три минуты. Ты ж понимаешь, если мы с ней сообщники, так мы и так уже сто раз все обсудили. А если нет, три минуты для тебя – тьфу. А ей спокойней. И мне спокойней. Я ж на ответственное дело иду. И для тебя в первую очередь ответственное.
– Черт с тобой. Засекаю.
Гриша выбросил левую руку вперед и ловко согнул под прямым углом. Как виселицу.
Стукнул пальцем по циферблату трофейных часов:
– Ну!
Я отвел Наталку в самый дальний угол кухни.
Хриплю шепотом:
– Я сейчас пойду. Куда – тебе не надо знать. Завтра к вечеру вернусь. Если не вернусь до десяти вечера – значит, меня арестовали. Начинай меня поливать грязью и от Янкеля отрекайся на чем свет стоит. Гриша хочет Янкеля и меня накрыть. Ты ничего не знаешь. У тебя любовь.
Наталка кивала, но было заметно, что с сомнением. В какой бок сомнение – выяснять некогда.
Больше мы с ней не перекинулись ни одним словом.
Поели наскоро.
Я при Грише во всеуслышанье сказал:
– Наталка, разреши, Гриша у тебя денек поживет. А я вернусь, заберу его у тебя. В лес пойдем, он любит в лесу походить. Да, Гриша?
Гриша сказал определенно:
– Не люблю. Помни, Нишка. Не люблю.
Вина моя захлестывала меня с головой. И от нее мне стало тепло. Шел я быстро. Цветок бежал за мной.
Если б я не тратил время на нежности и взгляды, а изложил Наталке правду про Гришу, все могло б повернуться на лучшее. Она б мне подсказала, мы б разработали план. А теперь план был на мне одном.
И состоял он в следующем: во‑первых, добраться до Чернигова.
Найти Субботина.
Дальше плана уже не стояло. Стоял один страх. И страх гнал меня в спину, в шею, в голову.
До Козельца добрался еле живой.
Дальше попался мужик на санях. Подвез немного. Потом попутка с молоком. Шофер сжалился. Без денег пустил в кабину.
В Чернигове оказался в утренних сумерках.
Добрел до улицы Коцюбинского. Дом Субботина не светился ни единым светом.
В дверь я постучал тихо. Но Субботин открыл сразу. Внутри комнаты горела свечка.
Я подумал, что он меня не узнает при таком накале и прошептал:
– Это я, Нисл.
Субботин замер. Охватил меня всего взглядом. Возможно, с толку его сбило то, что у меня в ногах скрутился Цветок и весь мой облик представлял собой здоровенный куль.
Субботин громко сказал:
– Сейчас вынесу хлеба. Подожди.
Захлопнул дверь. Через пару длинных минут высунул руку с куском хлеба.
– На! Держи! – И почти неслышно прямо мне в ухо: – В восемь часов возле Пятницкой церкви. – И опять во весь голос: – Иди, иди, больше не дам!
Я вышел на улицу с хлебом в руке. Постоял. Который был час, я представления составить не мог. По моим прикидкам – не сильно около восьми.
Двинулся в сторону Пятницкой.
Шел быстро. Смотрел под ноги. Цветок крутился, нюхал снег. Подавал пример стойкости. Конечно, хотел кушать. Но не просил.
Хлеб я спрятал в карман, так как не знал, что ждет впереди.
Пятницкая стояла в развалинах. Но заметно было, что идут восстановительные работы. Я без труда затерялся в кучах кирпичей и бревен. Занял наблюдательное место.
Вскоре увидел Субботина. Он не смотрел по сторонам. Шел как бы по своему делу. Прошел мимо Пятницкой. Я не двинулся. Потом он вернулся и пошел в другом направлении. Я опять не двинулся. Держал Цветка за пасть, чтоб не гавкнул.
Когда Субботин появился в третий раз, я отпустил Цветка. Он гавкнул. Субботин вскинул голову. Мне показалось, что он сейчас гавкнет в ответ. Но он только легонько кивнул. Зашел в развалины.
Тогда я приблизился к нему.
Субботин сел на камень. Молча посмотрел на меня.
– Ну?
– Валерий Иванович, это я. Нисл Зайденбанд.
– Вижу. Рассказывай быстро.
Я сказал, что есть человек, который меня намерен выдать. Спросил, что мне делать.
Субботин ответил не прямо:
– А как ты рассчитывал, когда в Остёр шуганул?
Я удивился, что он знает про Остёр.
– Знаю – не знаю… Тоже мне, секрет и тайна… Все бегут туда, где можно за кого-то зацепиться. К родным, к знакомым. На том и горят. Все горят. И все бегут. И ты тоже. Сильно захотели бы – нашли. И найдут. Разослали приметы. Пока тихо. Где хоронился?
Я рассказал подробно по Янкеля. Про землянку. Про то, что Янкель в лес намерен собрать евреев и отбиваться на крайний случай.
Субботин слушал с интересом. В некоторых местах вставлял вопросы. Сколько человек у Янкеля в наметке. Есть оружие или нету. Какие настроения в Остре и окрестностях у евреев и населения.
Я говорил, что знал.
Наконец, Субботин спросил, кто напал на мой след. Я рассказал про Гришу Винниченку и его милицейскую должность. Рассказал, что я ему признался нечаянно. Но про то, что приплел спецзадание, язык не повернулся.
– Зачем ты ко мне явился? Чтоб я убил Гришку? Сам не можешь?
Я остолбенел.
Субботин продолжал:
– Ты прячешься от совершенного тобой убийства человека. Появился еще один человек, который про это убийство узнал. Потом появится еще кто-то. Или Янкелю надоест с тобой возиться. Есть простой выход – всех последующих, включая Гришу и Янкеля, убивать. Как тебе такое?
Я молчал.
Субботин злился.
– Вася, ты кашу заварил. Я проявил слабость ради нашего общего партизанского прошлого. Но ты на это прошлое новое накрутил. Еще Янкель со своими евреями. Тоже мне, оборонщик! За тобой теперь, кроме тутошних твоих стариков, – Янкель. И еще, наверное, кто-то, кто за Янкелем. И конца нету. Поверь мне, нету конца. Подлота в том, что каждый кого-то может потянуть. На этом все держится. И плохое, и хорошее. Особенно плохое.
Цветок подал голос. Я отщипнул ему хлеба, чтоб вызвать его молчание.
Субботин смотрел, как ест собака. Погладил по шерсти.
– В общем, так, Вася… Есть выход номер один. Тебе исчезнуть с лица земли в фигуральном смысле. Но так исчезать ты не способен. Ты сам показал, что не способен. Выход номер второй. Тебе пойти самому с повинной. Но тогда и Янкель, и старики, и девчонка твоя артистка за тобой пойдут по веревочке. Тебя расколют, как орех. И не заметишь. Но. Выход номер три. Самый что ни на есть хороший. Если ты сам себя порешишь, ты делу положишь конец. Вроде совесть не выдержала напряжения. Как смотришь на это?
Я молчал. Слова отскакивали от моей головы, как горох. Надю Приходько я уже совсем забыл, и мне ее не было жалко. Но Наталка Радченко… Наталку жалелось до отчаяния. И перед Субботиным стыдно. Он же главным пособником пойдет.
– Ты понимаешь, что я говорю? Ты должен сам себя лишить жизни. Как выберешь: повеситься, утопиться. И чтоб тебя потом нашли мертвого. Чтоб обязательно нашли.
Я кивнул.
– Что ты киваешь! Что ты киваешь! Поздно! Раньше надо было. Теперь у нас Винниченко Григорий. Янкель твой на первый план выйдет во всей еврейской красоте. Еще кто тебя видел в последние дни?
Я вспомнил Охрима Щербака. Назвал.
– Партизаны… Засранцы! – Субботин поднялся.
Я понял, что сейчас он уйдет. И уже ничего поправить нельзя. Даже если я умру на месте. Уже ничего не исправлю. Но все равно умереть надо.
Я подал последний голос:
– Не думайте, Валерий Иванович, что я не могу сам умереть. Я могу. Вы сейчас пойдете, и я смогу. Об камень голову себе разобью. Или еще как. Гриша знает, что я до войны считался дурной. Он считает, я дурной и остался. А с дурного какой спрос? Правда?
Мне казалось, я говорил весело.