Но тут одна баба заголосила.
– Ой же ж вы, герои сраные! А мои детки малые в земле!
И другие бабы заплакали. Утираются краями платков. Шикают на нее. А сами плачут.
И тут начался настоящий вой.
Жених не выдержал напряжения, закричал:
– Ану замовкнить! У мэнэ вэсилля! У мэнэ унутри ничого нэмае, токо кости, а вы носамы хлюпаетэ! Цыц, кажу! Хто зараз нэ замовчить, того розстриляю! Чи кращэ ножом поколю!
И хватает большой ножик. Вывернул прямо с кусищем холодца из громадной миски посередине стола. Главное угощение, можно сказать. Гордость. А он так.
Бабы затихли.
Жених говорит с ножом в одной руке и стаканом в другой:
– Хто нэ выпье, той побачить, шо будэ!
Все выпили.
Тогда Головач взял слово.
– Дорогие товарищи! Нечего здесь политику разводить! Все мы тут герои. А вот давайте выпьем в память о тех, кто погиб в неравной схватке с лютым врагом!
Снова та же баба заверещала:
– От, от, выпьемо! Заллем свое горэ! Налый мэни, Ваня, налый повнисиньку, шоб я всэ забула! Як нимци нас попиджигалы, и мы горилы аж до попэлу! Тры дни горилы! И у Сосныци дым бачилы, и у Холмах, и у Щорси… И партызаны бачилы з свого лису! А нихто до нас нэ прыйшов! Нихто нэ грымнув, шоб хоч трохы нимцив тых проклятущих напугать… Шоб у ных у штанах намокло. Ану, хто тут партызаны? Видповидайтэ! Чому нэ грымнулы? За шо мои диточкы сгорилы? Чому усэ сэлыще погорило? Нихто й нэ рахував… Мы сами рахувалы. По головах рахували, но ногах, по рученятах малых рахували… Сим тысяч!
Баба выпила полный стакан. Причем сама себе из сулеи налила самогонки. Сулея пятилитровая. Хоть и наполовину уже пустая. И рука не дрогнула. Выпила, стакан на пол бросила. И стоит.
Ее хотели вывести на чистый воздух.
А она кричит:
– Вы же ж партызаны, нас же ж за вас вбывалы! Шоб мы вам хлиба нэ давалы! А хиба мы давалы? Вы самы забыралы! А колы наш час настав – дэ ж вы булы? – И в меня персонально кривым пальцем тычет: – Дэ ты був? Памьятаеш пэрше бэрэзня сорок трэтього року? Я зараз у тэбэ на лоби выцарапаю, шоб памъятав! Я вам усим выцарапаю!
И принялась отнимать нож у жениха. Он не отдал. Толкнул. Баба не пошатнулась. Сама его толканула. Он чуть не упал. Крупная женщина.
Я молчал. Видели мы черный дым над Корюковкой. Смотрели. А вперед не тронулись. И командир наш самый главный на тот момент – товарищ Федоров – видел. И он не тронулся. Приказа не поступало.
Баба вырвалась и бросилась ко мне. Понятно, я не ихний. Не со своими же ж ей драться. Вцепилась мне в волосы. А я и так клочками лысый.
Она мне последнее выдирает и приговаривает:
– Ось тоби, гад! За моих диточок! Ось тоби! Ось тоби!
Причем ногтем по лбу царапает фигурно. Больно! Чувствую, кровь сочится.
Оттащили ее. Вежливо вытолкали под руку из помещения.
Гриша предложил:
– Нишка, пошли на улицу. Сейчас может драка быть. Я по Головачевым белькам бачу. Вже белые. Зараз почнэ кулакамы махать.
Мы вышли.
Я говорю:
– Невеста получилась красивая. Я подстриг. И накрутил. И жениха побрил. И Головача подстриг. А ты, Гришка, под машинку оболванился… Меня б попросил, я б тебе форму придал на все сто.
Гриша с трудом держался на ногах. Мы побрели не спеша до хаты, где я временно проживал.
Спали хорошо.
На рассвете Гриша подал голос:
– Нишка, принеси похмелиться! Иди, там еще гуляют. Принеси. Сам не дойду. Как друга прошу!
Я пошел.
А там уже настоящая и непредвзятая пьянка вместо свадьбы. Конечно, участников заметно меньшее количество, чем сначала. Но зато такие, каких и выстрелом не возьмешь, не только горилкой-самогонкой. Ваня Головач в гражданском. Милицейскую форму снял. Совсем по-домашнему. Жених в чистой рубахе. Прежнюю, видно, запачкал. И правильно, где пьют, там и льют. Из женщин – никого. Только баба, которая мне лоб царапала грязным ногтем. Я как ее увидел во всей ее неприкрытой красе, так сразу про свой лоб и подумал, что ничем его не помазал.
Подошел к столу без приглашения, как старый гость, налил чарку, в чарке пальцем поболтал и лоб себе хорошенько помазал. Крепко защипало. Поднял тост, как полагается, за хороший стол, за гостей, и чтоб нам всем спокойно жилось на свете.
Мужики опрокинули.
А баба говорит, как трезвая:
– А дэ ж твий дружок Грышка? Мине рассказалы, шо он за гусятына. Про батьку его. Вэды Грышку сюды, зараз вин за батьку свого ответит! Може, его батька в окружении стояв з шмайсэром, эсэсам подсобляв, колы наших дитэй и нас жглы вогнэм и вишалы по очерэди и без пэрэдышкы…
И все внимание – на меня.
Я говорю:
– Извините, батьковна, имени-отчества вашего не знаю. Но знаю, что лично Гриша служил нашей с вами Родине с оружием в руках в рядах Советской Красной армии. А батько его – Дмитро Иванович, действительно бывший полицай. Но учтите. Он меня своими руками от фашистов спас. Через него я у партизанов оказался. И теперь говорю с вами. И говорю правду-матку.
Баба отвечает:
– Дак ото ж! Полицай жидов спасав. Жиды ему золотом платылы. Ясное ж дило. А нам платыты ничим. Мы в колхози за палочкы робылы. Полицай палочку нэ визьмэ. И хвашист нэ визьмэ. Дак ото ж вы с полицаямы и з хвашистамы зговорылыся: нас усех знычтожить. От вы и стоялы руки у карманы: з одного боку хвашисты, з другого партызаны, а з трэтього – полицаи. А Красной армии зовсим нэ було. Як кризь зэмлю провалылася. И Винниченко твой – жидовский наймыт – стояв. Ага… Точно… Стояв и дывывсь, шоб мои диты нэ выбижалы з огня-полумъя. От воны и нэ выбижалы. А я навищо выбижала? Навищо, я тэбэ пытаю, морда жидовська-партызанська?
И она завыла. Без единой слезинки. Воет и обводит меня победным взглядом.
Я рукой махнул и говорю:
– Горе у вас большое. А тут у людей радость. Вы с ними договорились, чтоб всем настроение портить? Я, например, не такой человек, чтоб на чужой свадьбе что-нибудь портить. Я пойду. Счастливо всем!
Во дворе меня догнал Головач.
– Извиняй, Нишка! Она баба хорошая. Но сильно выпивать стала с горя. Военная вдова. Ее и мужики боятся. Ее хоть стреляй за антисоветские разговоры, она свою линию гнет и гнет, гнет и гнет, гнет и гнет… А вы с Гришей когда уезжаете?
Так спросил, будто наш общий с Гришей отъезд – дело решенное и всем известное. Я постановил не спорить, чтоб не привлекать лишнее внимание.
Ответил по существу:
– А как Гриша похмелится, так и поедем. Вынеси чего-нибудь. А то он сюда самолично явится за бутылякой, всем хуже будет.
Головач согласился с моей правотой.
Вынес початую литровку буряковой, сунул мне в карман:
– Передавай привет Грише. Хай не обижается. Сам понимаешь: свадьба, дело такое.
Я со всех сил улыбнулся.
За время без Янкеля я привык к самостоятельности. Иду куда хочу. Ни перед кем не отчитываюсь. Даже Субботин заскочил куда-то в самую глубину головы. Я его оттуда не пускал наружу. Научился.
А получалось – у Гриши на меня планы. Сбежать прямо с места нельзя. У меня уже накопилось кое-какое важное имущество. Инструменты, одежда. Чуть-чуть. Но и без них никак.
Пошел. Бутыль по боку бьет. Булькает. Я в такт свою молитву повторяю. Мол, жди меня. Кому надо, тот и жди.
Подхожу к хате.
Тишина. Хозяйка-старуха не отзывается. Гриша храпит. Видно, нашел что-то подсобное для похмеления.
Я собрал вещички. Сидор получился тяжеленький.
Бутыль поставил в изголовье Гриши.
Вышел по направлению к неизвестности.
Лодочку свою я уступил по хорошей цене в свое время мужику по соседству. Вода почти сошла. Но за Корюковкой шлях болтался, как холодец. Лодка бы мне и не помогла. Но я о ней все равно вспоминал с теплотой. К тому же деньги за нее давно кончились, а если б я ее тогда не продал, то теперь бы смог укрепить свое положение. С копейкой – совсем другое дело.
Я специально научился рассуждать на жизненные темы в тревожные минуты. Это не каждому дается. А мне далось.
Шел я, шел, где по колено в воде, где по пояс. Где на подводе меня подвозили, где на полуторке. Далеко заехал.
По дороге мне как раз шофер полуторный говорит:
– Бачиш, дым шпарыть? – И рукой показал вдаль.
Вижу – идет дым с трубы. Расстояние примерно минут сорок пешком.
– Там жиды проживають. Последние на увэсь район. Старык и старуха.
Я спросил:
– Точно последние?
– Точно. Тут за вийну усих повбывалы. Я ж мэстный. Знаю. У нас бабы говорять – еврэйка колдуе на шо попало. А муж у ее – годов сто – у нее ж на побегэньках. Думалы – воны погынулы. А писля вийны – знову живуть. Как ни у чому нэ бувало. Живучие! Усе им мало! – Хлопец весело загоготал.
Я для отвода глаз проехал еще сколько-то километров и попросился выйти.
Направился к еврейской хате. Она находилась в низине, земля мокрая, но не вязла.
Шел я легко и весело – ночевать-жить дальше. Тут – отшиб, край света, отдых и покой.
Возле хаты – сарайчик. Рассыпанный почти. Решил, что внутри куры или другая живность. Так как пахло.
Двинулся к жилому помещению. Постучался в шибку. Выглянула старуха с каганцом. Я громко попросился переночевать, показал руками – что хочу спать и кушать.
Она замахала рукой отрицательно. Исчезла внутри хаты. И тишина. Стою, стою, минут десять. Хочется ж по-людски. С разрешения.
Прошел к двери, дернул как следует, что-то там слетело с петель. Но я ж нечаянно.
Вошел. С извинениями, конечно.
Говорю:
– Хозяева, не бойтесь! И чтоб вы не боялись окончательно, знайте – я еврей. Аид. Нисл Зайденбанд. Засветите свет и посмотрите. Шолом! – Как обычно в Остре здоровались евреи между собой. Для шутки. А тут я серьезно.
Ни ответа, ни привета.
Пару раз наткнулся на углы, опрокинул табуретку. Понял, надо справляться своими силами. Нащупал в кармане зажигалку из гильзы – подарок Янкеля – засветил, обвел вокруг себя кругом.
И еще раз решительно говорю:
– Не бойтесь! Вы ж хозяева, не я! Скажете – уйду. Только не гоните. Переночую, а тогда уже и разберемся. Не с курами ж мне ночевать.