Опять ни звука.
Ну, думаю, и молчите, если так. Ноги меня не держали.
Лег на полу.
Сказал:
– Имейте в виду, я тут расположился. Не наступите мне на сердце особенно. По ногам-рукам ходите на здоровье, а на грудь не давите. Спокойной ночи. Агитэ нахт!
Чтоб осознали, что я веселый и не со злом.
Заснул, как скошенный.
Проснулся от кукареканья. Только-только наступал свет. Не сразу вспомнил, где приткнулся. Когда вспомнил, обнаружил, что я в хате один. Остальное – пустота. А я ж так лег, что через меня не переступишь. Старым людям – никак. Дверь загородил. Окна закрытые. А хоть бы открытые – не протиснуться. Крохотные. Фортки, можно сказать, а не окна.
Дело простое, партизанское – погреб. Нашел сразу. Откинул крышку, спустился. Жердинки тонкие, тертые-перетертые. Никого. Картошки немного, подгнила, буряк, лук косичками.
Набрал продуктов за пазуху. Поднялся, решил, что все-таки ушли поверх меня. По хозяйству. К курам.
В сарайчике никого не обнаружил. Прихватил пару яиц. Не удержался, выпил одно на ходу. Приметил дрова. Какие попало, но жечь можно.
Печка холодная, один пепел. Выгорело давно.
В общем, занялся жизнью как таковой. Воды немножко в ведре. Несвежая, но ничего. И так и дальше.
Поел. Опять заснул. Теперь на лежанке.
Проснулся – опять никого. Часов у меня не было. У Янкеля были. Он мне время говорил. А тут я не знаю сколько.
Опять поел. Показалось мало. Спустился в погреб за картошкой. Шарю в поисках пригодной.
И тут слышу звуки. Вроде кто-то кашляет. Я наверх – никого. Опять вниз – кашляет. Давится, а кашляет.
В общем, бегал я таким манером раза три. А оно кашляет и кашляет.
Нигде, как в погребе.
Говорю громко:
– Знаете что, дураки вы старые! Не вы первые, не вы последние, тайники в погребе делать. Выбирайтесь! А то закашляетесь до смерти. Я ж вас предупредил, что я с добром. Сейчас не война. А я не полицай и тем более еврей. А хоть и кто. Выходите, я все равно найду! А вы уже и задохнетесь от старости. Вылазьте! Я б вам по-еврейски сказал, но слова забыл. Честное слово, забыл! Повода не было. Кругом крепкая советская власть. Не бойтесь!
И начал стены обстукивать и ногой толкать.
Хитрость оказалась в том, что старики спрятались не вбок, как обычно делают, а еще глубже под землю. У них там под погребом оказалась еще глубокая яма. И крышка замаскирована – к ней прибита старая бочка. Небольшая бочка. С тряпьем и мусором. Они эту бочку вместе с крышкой поднимали немного в сторону и в землю уходили. И на этот раз так же. Откуда силы? Оттуда. С-под земли.
Появились. Старуха за горло держится и бухикает. Старик ее держит поперек, сам вперед выступает.
Говорит:
– Аид?
– Аид, аид! Всё бы вам аид… Идите уже! Аиды…
Наверху я их рассмотрел. Старуха и правда похожая на ведьму. Беззубая, худющая. Высоченная, как если для женщины. Старик маленький. Видом получше. Но красоты мало. Мало красоты. Ничего, состояние сносное.
Старуха не переставала кашлять.
Спрашиваю:
– Болеете?
Она посмотрела на мужа.
Он за нее ответил:
– Глухая. Громче спрашивайте, если надо.
Я громко спросил насчет болезни.
Она кивнула.
– А если болеете, так надо на постели отдыхать, а не под землей лазить. Там холодно.
Старик доброжелательно ответил, что они привычные и чтоб я не волновался. Они у себя в схроне, бывало, и по несколько дней сидели. Чтоб я не думал. Схрон давно вырытый собственноручно. В самую революцию. Они тогда гораздо моложе были и только сюда перебрались от неспокойствия в родных местах. Погромы и так и дальше. Они между собой постановили, что погибнут вместе, но в последнюю очередь, а до последнего – постараются уберечься. И зеленые приходили, и петлюровцы, и струковцы, и красные казаки. Хату разоряли, а они в схроне спасались. Боялись только, чтоб не подожгли.
Я спросил, как было в последнюю войну.
Старик рассказал, что в последнюю войну пришлось не так просто. Опыт у людей стал большой. И у немцев, и у полицаев. Раз яма выручила, второй выручила. А потом они рисковать устали и пошли в лес. Выковыряли землянку и жили в ней. Но холод и голод выгнал. Спрятали добрые люди.
Я спросил, как ума хватило прятаться. Общего оповещения не было, чтоб евреям прятаться, а не высовываться под нос оккупантам. Старик сказал, что сначала прятались на общих основаниях, а потом мужик из соседнего села сюда специально пришел, чтоб указать, мол, что именно как евреям надо б исчезать. Тогда в лес и ушли. Мужик хороший. И жена его хорошая. Старуха их лечила помаленьку.
И так молодцевато рассказывал, что прямо получался рай.
Старуха ни слова не бросила. По сути, никаких дополнений.
Я в ответ рассказал про свое партизанство. Упомянул Янкеля Цегельника. Они такой фамилии не слышали. Старик меня переспросил, как я зовусь. С перепугу вчера не поняли.
Я по буквам ответил, что Зайденбанд. Нисл.
Старики переглянулись. Старуха закашлялась и повернулась к стенке.
Я понял, что им надо дать покой, и говорю:
– А вас как по именам-отчествам-фамилии?
Старуху звали Сарра, старика – Израиль. Возраст – по семьдесят восемь лет. Фамилия их оказалась Горелик. И никакие они не колдуны, а просто живут, чем Бог пошлет, от своего огорода и от курей. С посторонними не общаются, потому и непонимание. К тому же Израиль обожает цитировать разные религиозные присказки без учета места произнесения. А люди необразованные, им подавай прямые указания и ответы. А Израиль подобное не любит. Постепенно отдалился. Пока кругом были евреи, заезжали к Гореликам на отшиб. Особенно женщины по женскому вопросу к Сарре. Она кое-что понимала во всех отраслях вплоть до родов. Теперь, когда евреев не стало, другое дело. Одинокое и нерадостное. Держатся исключительно друг за друга. А в таком случае плюс возраст – поддержка известно какая. Никакая.
Я остался у Гореликов на жительство. На правах долгого гостя и помощника.
Первым делом было взялся за рытье колодца. Выразил удивление, что Израиль за годы проживания на одном месте не сообразил, что копать надо, чтоб удобно брать воду. А не петлять за два километра до речки. Он меня предупредил, что пытался, но вода не появилась.
Я наточил старую лопату и отложил свое намерение до окончательного тепла. На первое место вывел дрова. И так по живой очереди.
Однажды утром проснулся от хорошего запаха. Сарра возилась у печки.
Я спросил, что такое предстоит. Она ответила – Песах. А значит, надо мацу. И маца именно меня разбудила.
Я мацу видел. Хоть мама не делала. Но соседка Лейка Сорина нам потихоньку носила. Мама мне прямо в рот запихивала и себе тоже. Без остатка. Чтоб отец не узнал. Как-то я ел слишком неаккуратно, и рукой помогал по щекам распихивать, а тут в комнату с улицы зашел отец. У меня – белые крошки по голой груди, по одеялу, на полу возле сундука, на котором я спал.
Отец подошел близко-близко, говорит:
– Открой рот, зунэлэ.
Я открыл. Непрожеванная маца вывалилась. Отец ладонь подставил, понюхал, частичку себе в рот отправил. Мне обратно в рот запихал мою долю.
Маме сказал по-еврейски:
– Рахиль, ты б мальчика научила кушать как человека, а не как собаку. Подавится.
После этого Лейка Сорина нам мацу не приносила, и я не имел возможности ее пробовать.
Сарра как раз раскатала новую порцию. Выложила на большую сковородку. Тыкает вилкой в тесто как попало.
Я спросил:
– Зачем?
Она объяснила:
– Чтоб не лопалось.
Если дырки будут, воздух снизу просквозит и тесто не пойдет пузырями. Я к ней присоединился и довел еще пару порций до конца. Причем старался с выкрутасами.
Сарра сложила стопкой тонюсенькие коржи в дырочках на чистый рушник, прикрыла краем.
Говорит:
– У тебя квасного ничего в карманах или где-нибудь не завалялось? Я все обсмотрела, все углы вымела. Может, у тебя что… Так ты выброси. Прямо сейчас посмотри и выброси.
Я засмеялся.
– Сарра, вы тут кошер устраиваете раз в год… А сало куда вы вынесли, что мы вчера не доели? Неужели ж выбросили такое добро?
Она засмущалась.
– Ой, Нисл, золотко, я б выбросила… Я б век его не ела. А что делать? Я его в курятник положила. Пока Песах пройдет.
Израиля Сарра отправила в ближайшее село за буряковой. Объяснила – самогонка почти красная, сладковатая, похожая на вино, если сильно разбавить. А без вина ж никак нельзя.
Вечером, когда появились звезды, сели встречать Песах. Свечки зажгли.
Израиль разломил паляницу – в селе нашел белую. Большая редкость. Сарра ее перед тем, как подать на стол, посыпала маком. У нее мак был припрятан с прошлого года. Сверху корку водой смочила, чтоб зернышки прилипли, и посыпала.
Курица, капуста соленая, картошка. И хрен в блюдце. Буряковая в глечике. Я себе отдельно попросил – неразбавленную. Мне налили в стакан.
Израиль помолился над мацой.
– Шма, Исроэль…
Слушай, Израиль… И так и дальше. Качался вперед-назад. Я тоже качался, как положено. Сарра качалась. Хоть и держалась одной рукой за стол.
Кушаем культурно. Выпиваем. Закусываем в первую очередь мацой.
Я говорю:
– Сегодня такой день… Я его в первый раз встречаю по еврейским правилам. У нас красиво и спокойно. Я торжественно обещаю вам, дорогие Сарра и Израиль Горелики, что буду помогать вам в вашей нелегкой жизни, сколько смогу. И благодарю вас за приют.
Израиль встал с чаркой и отвечает:
– Спасибо, дорогой Нисл! Ты делишь наш хлеб и вино, которое послал нам наш Господь. И в этот вечер по всей земле евреи празднуют Песах и благодарят нашего Бога. Будем же здоровы! Лехаим!
Выпили.
Я взял кусочек мацы и над свечкой устроил, как крышу. Огонь подсвечивает, дымок сквозь дырочки веет. Очень красиво.
Я говорю:
– Вот тут дырочки вроде как попало. А у нас в отряде одна женщина была, в возрасте, Сима, она утверждала, что можно прочитать. У нас тогда мацы не было. Хоть поступала от стариков инициатива, чтоб сделать к Песаху, но Янкель Цегельник воспротивился по идейным соображениям. Сказал: «Мы тут как евреи, и маца нам не чужда. Но мы тут как советские партизаны, и потому я против мацы». Сима крепко ругалась. Хорошая была женщина. И муж ее Рувим-парикмахер. Он мне хлеб в руки дал на всю жизнь. Давайте за них выпьем. Пусть им хорошо лежится!