Гриша утвердительно хмыкнул.
Субботин был в форме. Держал на коленях планшетку. Я сразу определил — забрал у Гриши.
Водил пальцами по вырезанным буквам и говорил:
— Раз все в сборе, собрание объявляю открытым. Тебе, Григорий, задание. Следить, чтобы вокруг лагеря был покой. Ни один человек не должен знать. Пока затаиться. Янкель свое дело знает. Он его и делает. Нисл будет со мной на связи. Держи, Гриша, рот на замке. Это твой главный долг перед народом. Вопросы есть?
Наталка и Гриша молчали.
— Раз нет вопросов, то и говорить нечего. Нисл, сейчас пойдешь со мной. Наталка, покорми его. Заслужил.
Наталка молча дала мне еду. Не смотрела в лицо, а только все время нарочно толкала — то в плечо, то в грудь, то в голову.
Я не выдержал:
— Ты что, специально? Мне ж больно.
Она сказала во весь голос:
— Ничего. Не развалишься. Ты хлопец крепкий. В огне не сгоришь и в воде не утонешь, — и с вызовом в сторону Субботина прибавила: — Правда, товарищ капитан?
Гриша загоготал. Субботин его поддержал неровной улыбкой.
Мы вышли вместе с Субботиным. Он перекинул через плечо планшетку.
Я спросил просто так:
— Забрали?
Субботин огрызнулся:
— Я свое всегда забираю. Веди к Янкелю. Пошли к Янкелю.
Шлях завалило снегом, но колея оказалась твердая. Я шел еле-еле. Субботин меня подгонял.
Я упал и говорю:
— Знаете что, Валерий Иванович. Мне теперь все равно. Никуда я не пойду. Ни к Янкелю, ни к Шманкелю. Идите сами, если вам приспичило. Я тут полежу, отдохну.
Субботин схватил меня за грудки:
— Пойдешь. Поползешь. Я тебя смертью пугать не буду. Ты и так неживой. Я тебя по-другому в чувство приведу. И приведу я тебя в чувство тем, что напомню список, который у тебя в голове должен светиться кровавыми буквами. Старик Школьников — раз. Старуха его — два. Приходько — три. Мамаша ее — четыре. Янкель — пять. Гриша — шесть. Наталка — семь. Я — восемь. Плюс те евреи, к которым Янкель хоть на минутку заскакивал хоть раз в жизни. Мало? Тебя в этом списке нету. Не надейся. Потому иди и не рыпайся.
Он прихватил меня под руку, как девушку на прогулке. Поволок вперед.
Я плелся и повторял в уме: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди». В какой-то момент забормотал вслух.
Субботин разобрал слова и подхватил: «Как я выжил, будем знать только мы с тобой…»
И так по кругу мы повторяли от конца до начала и от начала до конца.
Субботин скомандовал:
— В ногу!
И я взял шаг. Как мог, так и взял.
В Янкелеву дверь не стучали. Субботин ловко подцепил щеколду и открыл.
Янкель спал. По запаху чувствовалось, что в доме больной человек.
Субботин разбудил Янкеля.
Тот в темноте вскочил, но не удержался на ногах.
— Кто тут?
— Свои, — ответил Субботин. — Субботина помнишь?
Янкель повторил, как в гипнозе:
— Субботин. Помню.
— Вот и хорошо. Я с Нислом. Ты понимаешь? В своем уме? Или в горячке?
Янкель ответил, что в своем уме. Зажег каганец. Сел за стол. Я тоже сел. Субботин стоял над нами, как памятник.
— Ну что, евреи, будем разговаривать начистоту. Будем, Янкель?
— Не знаю, товарищ Субботин. Я тебя давно не видел. Рассмотрю, подумаю. С чем явился?
— Это ты мне явился, Янкель. Явился вместе с Нишкой в страшном сне. Я бы тебя сто лет не видел. Вспоминал, да. Вспоминал не раз. А видеть желания не было. Честно скажу. Мне та жизнь только в кошмарах геройских вспоминалась. И ты заодно с ней. Так что я если пришел сюда, то по крайней надобности.
— Ага, — Янкель рассматривал лицо Субботина, задрав голову.
Посмотрел, посмотрел. Встал.
И уже наравне сказал:
— Поговорим, Валера. Хотите, раздевайтесь. Хотите, нет. Угостить вас нечем. Не обижайтесь.
Янкель и Субботин стояли друг напротив друга. И я понял, что Субботин сильней. И ноги у него крепче стояли на полу. И руки в кулаках наготове. А Янкель согнутый. Весь согнутый. И ноги, и руки крюками. Он не стоял. Цеплялся.
Я тоже встал. Подошел к Янкелю немножко сзади и подпер его плечом. Вроде ненароком.
— Янкель, Валерий Иванович, садитесь. Стоять — это лишнее. Мы не стоять тут собрались. Правда, Валерий Иванович?
Субботин сел первый. За ним и Янкель. Я остался между ними. Третьей табуретки не было за столом. Я снял кожух. Сел на кровать. Постель горячая от Янкелева тела. Меня аж обдало жаром и запахом больного пота.
Янкель заметил, что я без рубахи:
— Что ты голый? Так спешили, что рубашку забыл напялить?
Субботин ответил за меня:
— Нисл на жалость бьет. Ничего. Ты не особенно жалостливый, не заплачешь?
Янкель ответил с улыбкой:
— Не заплачу. Ты ж меня знаешь.
Субботин снял ватник, кинул на кровать, развернулся грудью во всю ширь, показывая Янкелю форму.
Заговорил:
— Янкель, честно тебе скажу, я не знаю, что делать. То есть я знаю. Но что знаю — то делать не хочу. Нишка заварил кашу по своей части. Это пока отставим. Но ты такой кулеш заправил — я перед тобой преклоняюсь. На самом верху не додумались — а ты сообразил. Только, как я тебя понимаю, ты с теми, что наверху, не советовался. Ты у них не в поводу идешь. У тебя свой повод. Собственный. Правильно?
Янкель не сообразил, куда клонит Субботин.
— Ну. Дальше.
— Дальше. Ты опытный партизан. Ты понимаешь, что про твои еврейские штучки рано или поздно станет известно кому надо. Я тоже тот, кому надо. На мне погоны. И твою оглоблю развернут в нужном направлении. А потом, когда придет назначенный час разоблачения еврейских коварных замыслов, — вы с Нишкой, который к тебе подстегнулся из-за своей молодой дурости, первыми пойдете, и за собой евреев поведете, как баранов. Ты про это подумал?
Янкель опустил голову.
— Ты слушай внимательно. Пока по-настоящему в курсе только я. Ну, Гриша Винниченко краем уха. Я ему наплел в общих чертах, что выполняется специальная операция. Что и как — не расписывал по буквам. Он будет молчать. Еще и Нишку оберегать. И вот я сейчас думаю: на корню пресечь твою вредительско-сионистскую деятельность, или подписать тебя в агенты и разыграть, как говорится, козырную на сегодняшний момент карту. Мне — новые погоны. Они на дороге не валяются.
Янкель поднял глаза:
— Погоны не валяются. А я валяюсь, получается? Ты меня спроси, пойду я к тебе в агенты или не пойду. А потом себе погоны чипляй.
— Я Нислу объяснил, что ваша с ним воля меня не интересует. Он хотел повеситься, да петлю свернуть не сумел. Не дорос еще. Ты сумеешь. А что толку? Лагерь свой ты с землей не сровняешь. Мы туда оружие подвезем. Свидетелей твоих еврейских и других, Наталку Радченко, например, позовем. Они нам подтвердят про твои настроения. Устроим всемирный суд. Смерть поджигателям Третьей мировой войны. Лучше второго пришествия. Будь спокоен за этот вопрос. Учти, Гриша молчит-молчит, а выпьет лишнего и кому-нибудь болтанет. Про Нисла болтанет. Нисла в лагере найдут. Чей лагерь, кто его соорудил, зачем — ответ сам собой напросится. В общем, выхода у вас с Нислом нет.
— Нет выхода, — Янкель встал, ногой отодвинул табуретку. Оперся кулаками на стол. — Что так, что так — выхода нет. А ты не думаешь, товарищ Субботин, что ты живой от меня не уйдешь?
— Как сделаешь, так и будет. Отпустишь — уйду живой. Не отпустишь — неживой уйду. Меня будут искать. Выйдут по ниточке. Я тебя и неживой привяжу крепче некуда.
Янкель повернулся ко мне:
— Ну, Нисл, что скажешь?
Я ничего не сказал.
Субботин поднялся с силой.
— Ноги натрудил по снегам бегать. Оставайтесь пока. Делайте что хотите. Все равно вам конец. А со мной договоритесь — поживете чуть-чуть. А может, и потом поживете. В тюрьме, а поживете.
За Субботиным хлопнула дверь.
Янкель метнул в меня глазами:
— Так я и знал. Зачем ты его притащил сюда? Зачем ты к нему привязался веревкой, теленок паршивый! Все доложил? Ничего себе про запас не оставил?
Янкель говорил не сердито.
А я ему не сердито ответил:
— У меня по-другому никак не получалось. Гриша Винниченко разнарядку получил. Описание примет. Меня ж за немца ищут. Прижал к стенке меня, я сдуру болтанул, что это я и есть. Убийца немецкая. А дальше закрутилось, как в колесе. Прости меня, Янкель. Я б спокойно теперь пошел по своему делу. А теперь и ты ко мне пристегнут. А Субботин что. Субботин ничего. Он же меня тогда упас. С немцем. Я на него понадеялся. А вот как он заговорил. Ему рот не залепишь. Что делать, Янкель?
Янкель кышнул меня с кровати. Прилег. Закрыл глаза. И даже вроде перестал дышать. Я присматривался к его животу. Живот не поднимался и не падал.
Я испугался.
— Янкель, ты живой?
Он молчал. Я потряс его за плечо.
— Отчепись. Лягай на полу. Спи. И я засну. Потом обсудим.
Я пристроился на полу возле окна. На удивление, заснул в ту же минуту.
Янкель растолкал меня еще в темноте. Кричали петухи. Все-таки утро. Дал приказ: ехать с ним по селам. Самое время ехать по селам. Работа есть работа. Буду помогать.
Быстро собрались и поехали.
Я считал, что сначала двинемся в Бригинцы и Рыков. Но Янкель направил лошадь в другую сторону.
Вслух мы не договаривались, но внутренностями приняли закон: про Субботина ни звука.
В одном из сел я заметил у хозяина хорошие ножницы. И опасную бритву. Сразу понятно — трофейные, немецкие.
Мигнул Янкелю. Тот подошел с предложением к мужику. Мужик уступил. Продал по хорошей цене.
Так у меня образовался отличный инструмент. С того дня Янкель занимался своей кузнечной специальностью, а я — своей. Мечтал про машинку, шнырял глазами и вопросами насчет этого, но нигде не попадалась. Стриг всех подряд. Больше мужчин и детей. Женщины не слишком стремились. Коса и есть коса. Ее и так уложишь, и так прикрепишь. Разнообразие. А мужчине трудней. Женщины вшей боятся, но следят. А с мужика что взять. Ему легче волос снять до основания. Не говоря про детей.