Все эти мысли хлынули в мое сознание, когда я наконец осознала ужас происходящего. Тут я догадалась, что за запах царит в садовом сарае.
Скорее бы выбраться отсюда. У меня мурашки побежали по коже.
Хотя я первая признаюсь, что люблю могилы и кладбища, есть что-то отвратительное в живых, торгующих миром мертвых.
Я вспомнила, что в древнегреческих мифах есть рассказ о лодочнике Хароне, перевозившем мертвые души через Стикс – реку, отделяющую мир живых от дорогих усопших.
Но, переплыв реку, они оставались там. Никакие воры не шатались и не крали их волосы, чтобы продать на рынке. Харон не допустил бы подобного святотатства.
И я тоже не допущу.
Надо помыть руки. И мне нужен свежий воздух.
Я забралась на скамью и уперлась пятками ладоней в раму окна. Она легко скрипнула и скользнула вверх.
Осторожно перебравшись через шкафчики и ряды флаконов, я поставила одну ногу на подоконник, перенесла на нее вес и выбралась наружу.
Дальше это была детская игра. Я соскользнула на землю, опустила раму за собой, повернулась и провела рекогносцировку на местности.
Я стояла в узком проходе между сараем и кирпичной стеной. Виноград был под рукой. Медленно, очень медленно я полезла вверх по веткам, на секунду замерла на краю стены и спустилась на ту сторону.
Не могу дождаться, когда расскажу Доггеру о своих открытиях.
15
По закону, – сказал Доггер, – есть четкая граница между неразрешенным проникновением и взломом. Вы что-то оттуда вынесли?
– Нет, – ответила я. Хотя я в общих чертах описала Доггеру свое вторжение, в детали я не вдавалась. После короткого размышления я добавила: – Если не считать пепла на своей одежде.
Доггер всерьез раздумывал над моими словами какое-то время, а потом пришел к выводу: «Дабы расслабить мозг, мы изучим следы под микроскопом».
Правда, за окном уже темнело. Дни становились короче, и, когда солнце садилось, воздух становился холодным.
Так и получилось, что мы оказались в уединении в моей химической лаборатории с чашками дымящегося чая, по очереди склоняясь над блестящим медным микроскопом Ляйтца.
– Кремированные останки, я почти уверен, – сказал Доггер. – Человеческие или нет, трудно сказать, хотя мы, конечно, проведем титриметрический анализ исходного фосфата кальция гидрохлоридом натрия.
– Конечно, – согласилась я.
– Человеческое тело, – продолжил Доггер, – когда его кремируют, в виде пепла состоит примерно наполовину из фосфатов, на четверть из кальция и остальное – сульфаты, калий, натрий и хлориды. Останки содержат следы всех элементов – всех от алюминия и ванадия до сурьмы и цинка. Органические компоненты в массе своей превращаются в металлические оксиды. А неорганические могут переходить в форму хлоридов, карбонатов, фосфатов и сульфатов в зависимости от процесса горения.
– Да, – сказала я, – углерод из карбонатов и кислород из оксидов обычно выпариваются, хотя в случае неполного сожжения углеродный осадок будет немного больше по количеству и станет давать запах горения.
– Полагаю, что так, – подтвердил Доггер. – Да, я думаю, вы правы.
Люблю, когда Доггер так говорит со мной. Мир становится таким уютным и далеким от тягот повседневной жизни. Как будто тебя укачивают в колыбели знания и ты плывешь по великому спокойному морю интеллекта, крохотный мотылек в безбрежном пространстве вселенной.
И тут неожиданная мысль вернула меня к настоящему.
– Миссионерки! – воскликнула я. Начисто забыла о них.
– Я устроил леди в гостиной, – успокоил меня Доггер. – Надеюсь, я не был невнимателен. Мисс Дафна не выходит из библиотеки. Я подумал, она не станет возражать.
– Мемуары, – сказала я. – Она собирается выдернуть ковер у нас из-под ног, Доггер. Она все расскажет. Мы будем жить все равно что под одной крышей с Максом Броком.
Доггер улыбнулся.
Наш сосед Максимилиан Брок, крошечный, похожий на гнома человечек, после блестящей международной карьеры концертирующего пианиста ушел на покой в штилевой полосе, как он описывал наши края. Теперь под псевдонимом Лола Латтимор он писал жуткие истории о кровавых убийствах, предположительно основанные на реальных событиях, для журнала «Душераздирающие сказки».
– Полагаю, леди готовятся к выступлению в приходском зале, – продолжил Доггер. – Ожидается, что оно будет необыкновенно интересным, поскольку одна из них что-то выписывала из романа мистера Лоуренса.
Я не спросила, какая из леди.
– О боже! – произнесла я. – Неужели Даффи снова бросила «Леди Чаттерлей» где попало?
Доггер тихо склонил голову.
– Мне дали понять, что темой будет христианское здоровье, – сказал он, – и я с особенным нетерпением жду их рассказа на тему тропической медицины.
Подумать только! Доггер, который знает на эту тему больше всех на свете, будет смиренно сидеть в приходском зале, сложив руки на коленях, и слушать миссионерок, рассказывающих, как они клеили пластыри в джунглях. При мысли об этом у меня заболело сердце.
Почему жизнь обошлась с ним так несправедливо? Мне хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему, но я сдержалась. Избавлю его от этого.
– Я тоже, – сказала я.
Мы вернулись к анализу пепла, который я соскребла с юбки. Тест с гидроксидом натрия подтвердил, как мы и ожидали, что это человеческие останки.
Интересно, чей это пепел? Какое человеческое существо родилось, жило, смеялось, страдало, плакало и умерло, может быть даже прославилось при жизни, только чтобы закончить полоской грязи на моей юбке?
– Думаю, что, когда мы закончим, – я указала на массу в мензурке, теперь ставшую слегка студенистой, – надо будет похоронить это в тихом углу на кладбище.
– Это будет хороший поступок, – сказал Доггер. – Несколько молитв, не относящихся к какой-либо конфессии, тоже будут уместны.
Проявление уважения порой может открыть новые двери, указать пути, которые могли бы в противном случае остаться неизведанными.
Я в шоке осознала, что избегаю определенных мыслей. Хочу ли я защитить Доггера? Или себя?
Человеческий мозг как губка: он может впитать только определенное количество информации, перед тем как начнет протекать.
Рано или поздно мне придется рассказать, что я видела.
Но сейчас у меня что-то сжалось в груди, мне не хватало воздуха, как будто слова не хотели выходить наружу.
А потом внезапно они сами полились со всеми неприятными подробностями, не успела я сдержать поток: «Старая кузница», мисс Трулав, садовый сарай, пепел, ящики, голубая шелковая лента, имена, кости, флакончики – вся эта кошмарная сцена…
– Чем они занимаются, Доггер? – шепотом спросила я. Мне казалось, я знаю, но хотелось услышать подтверждение от спокойного и рассудительного разума.
Доггер уставился на осадок в пробирке с таким видом, как будто его мысли в миллионе миль отсюда.
– Это гомеопатическая дистилляция, да? – продолжила я. – Они продают бульон из вываренных тел и костей – тел и костей знаменитых людей! – как патентованное лекарство. Подобное излечивает подобное. Они ведь так говорят? Раствор праха Диккенса превратит вас из бездарности в известного писателя. За хорошие деньги.
Догггер медленно перевел взгляд с пробирки на меня.
– Или, – я задрожала, – настойка пальца мадам Кастельнуово превратит вас в опытного гитариста.
– Боюсь, вы правы, мисс Флавия, – наконец сказал Доггер. – Не вижу никакого другого рационального объяснения.
– Но как они умудряются наложить свои руки на эти… эти… останки? – спросила я.
– Есть разные способы, – ответил Доггер. – Всегда есть способы. Деньги способны на многое. Считается, что деньги говорят.
Не просто говорят, хотела было я сказать. Это нечестно. Они кричат с крыш в мегафон.
За последние несколько лет я особенно прочувствовала несправедливую жестокость судьбы. Если бы справедливость существовала, я бы не потеряла мать и отца. Сестры, может быть, любили бы меня. И в этот самый момент…
Прекрати, Флавия, произнес знакомый голос, который с каждым днем становился все более и более настойчивым. Заткнись. Хватит.
И все такое. Три предупреждения по цене одного.
Что, черт возьми, со мной происходит?
Понятия не имею, но под пытками, особенно в «Железной деве» или на дыбе, я бы призналась, что мне все равно, чей это голос и откуда он звучит. Я начинаю ценить его бубнеж.
– И здесь есть связь, как ты считаешь, Доггер? Между пальцем мадам Кастельнуово и прахом Диккенса?
Я едва осмелилась задать этот вопрос. Если это так, то след огромного заговора, обширного криминального предприятия, которое может оказаться за рамками наших с Доггером возможностей.
Не исключено, что мы должны вывалить это дело на колени инспектора Хьюитта и позволить ему разбираться с преступниками.
Мы умоем руки и будем ждать, пока нам подвернется другое дело, о которое мы сможем поточить зубы. Например, милый шантаж или простой случай с мышьяком в зубной пасте.
Что-то цивилизованное. Что угодно, только не эти чудовищные шарлатаны, которые склоняли своих жертв есть трупы, и не важно, что в виде раствора.
Доггер до сих пор не ответил на мой вопрос.
Я встала, картинно потянулась и сказала:
– Я совершенно без сил. Думаю, что утром все прояснится.
Доггер поднялся и надел пиджак, до этого висевший на спинке кресла.
– Боюсь, – отозвался он, – нам придется нанести еще один визит в аббатство Голлингфорд.
Мои сны были полны призраками – обрывочными бесформенными существами, кишевшими где-то на грани восприятия. Я крутилась и вертелась, время от времени поглядывая на часы, которые сводили меня с ума своей медлительностью, как будто хотели, чтобы ночь длилась вечно.
Через некоторое время я встала и завернулась в старый отцовский халат, который обычно висел у меня на двери. Покопалась под кроватью, перебирая пластинки, и достала то, что хотела.
Это было «Адажио для струнных» американского композитора Сэмюэля Барбера. Я завела «Виктролу»