– Почему? – поинтересовалась я.
– Я не просила, чтобы меня сюда привозили. – Она снова начала ходить взад-вперед по комнате. – У меня не было выбора. Я чувствую, что я здесь лишняя. Никому не нужная. Поэтому я ощущаю себя удрученной.
Она вытерла руки: «А теперь скажи мне, что ты думаешь?»
– Мне грустно от этого, – ответила я.
Ундина долго пялилась на меня, потом яростно замотала головой, словно выбравшийся из воды ретривер.
– Спасибо, что выслушала меня, Флавия, – сказала она. – Рада, что мы поговорили об этом. А теперь пошли завтракать. Мой желудок считает, что мне перерезали горло.
Я сидела над селедкой и рассматривала эту странную маленькую девочку, которая внезапно так напомнила мне меня саму.
– Где ты взяла эту штуку? – спросила я, понизив голос и наклонившись к ней.
– Так и знала, что ты заинтересуешься, – сказала Ундина. – Именно поэтому я позаимствовала ее из комнаты мисс Стоунбрук.
– Ты не боялась, что тебя поймают?
– Поймают? – Она захихикала. – Меня? Я просто маленькая девочка. Хотела сделать ракету из этой штуки, вот и все.
Я не стала говорить ей, что уже изучила этот предмет, это будет жестоко.
– Спасибо, что позаботилась об мне, – поблагодарила я. – Что ты об этом думаешь?
Ундина растопырила пальцы левой руки и начала загибать их по очереди:
– Один – это костюм. Два – она актриса. Три – это часть маскарадного наряда, и она преступница. Четыре – у нее какая-то тропическая болезнь, и ей нужно, чтобы одежда не касалась нижней части тела.
– Отлично, – восхитилась я. Я не подумала ни о чем таком.
Ундина ухмыльнулась, словно гоблин.
– А, вот ты где! – сказала миссис Мюллет, входя в комнату и уставившись на Ундину. – И чего ты желаешь на завтрак?
– Яйца по-шотландски, – тут же отозвалась Ундина. – И подержите их подольше. Ибу всегда так говорила официанту, когда мы останавливались в роскошных отелях.
– Не сомневаюсь, милочка, – сказала миссис Мюллет. – Должно быть, это было забавно. А теперь сколько тостов ты хочешь?
«Роллс-ройс» довольно мурлыкал, как котенок. Казалось, что он счастлив растянуть свои механические мышцы в долгом пути в Лондон и за его пределы.
– Ундина подает надежды, – заметила я, позволив своим словам заманчиво повиснуть в воздухе.
– Хорошо, – сказал Доггер.
Снаружи деревья, холмы и небо проносились в бесконечной панораме осени. Фермеры собирали последний урожай в полях, их машины ползали по земле, словно жуки.
– Она очень странная, – добавила я.
Над отдаленным холмом косыми струями хлестал дождь из темной тучи, волновавшейся на фоне безбрежной белизны сияющего неба.
– Да, – согласился Доггер. – Но, если задуматься, мисс Флавия, мы все странные люди.
Остаток пути прошел в относительном молчании.
За время нашего отсутствия аббатство Голлингфорд не изменилось. Когда я сказала об этом, Доггер ответил: «В тюрьмах и больницах перемены не приветствуются. Только неизменность делает их терпимыми для пленников в их стенах».
Мы припарковались на маленьком полумесяце из гравия рядом со входом.
Мы поднимались по ступенькам, когда из вестибюля вышел довольно полный человек в белой куртке и остроконечной шапке. Он был похож на привратника.
– Кого-то ищешь, друг? – спросил он у Доггера.
– Да-да, – ответил Доггер. – Как вас зовут?
– Куртрайт, – ответил мужчина, приподнимая свою шапку и возвращая ее на место с широкой улыбкой. – Гилберт С. Куртрайт. Можете называть меня Гил, как все. Даже те, над кем я начальствую.
– Спасибо, Гилберт, – продолжил Доггер. – Будем премного обязаны, если вы проведете нас к доктору Брокену.
– Доктору Огастесу Брокену? – уточнил Гил, снова снимая шапку и уставившись в нее, как будто на подкладке напечатаны дальнейшие инструкции.
– Верно, – сказал Доггер. – Думаю, он нас ожидает.
И это правда, внезапно поняла я. Доггер часто делает предположения, резонирующие с миром других людей и связывающие наши миры практически без усилий. Это искусство, которым я восхищаюсь и которое надеюсь однажды постичь.
– А! Доктор Брокен, – повторил Гил. – Он хитрец, да?
– Прошу прощения? – Доггер выгнул брови.
– Это шутка, друг. Мы все так говорим. Он любит тишину и спокойствие. Никаких проблем с ним. В хороший день мы выкатываем его на солнце утром и возвращаем вечером – вместе с простынями.
– У вас развитое чувство юмора, Гилберт, – заметил Доггер.
– В месте вроде этого ничего другого не остается. Или с дуба рухнешь.
– С дуба? – переспросил Доггер.
– Съедешь с катушек. Чокнешься.
– А, – сказал Доггер. – И где же нам найти доктора Брокена.
Гил обвел рукой окрестности.
– Третий дуб справа с противоположной стороны.
– Благодарю вас, Гилберт. – Доггер протянул руку, которую Гил с готовностью пожал. – Вы очень любезны.
Мы пошли по лужайке и, оказавшись за пределами слышимости Гила, я сказала Доггеру: «В прошлый раз, когда мы здесь были, дело шло к дождю?»
– Я тоже об этом подумал, – отозвался Доггер.
Мы с легкостью нашли третий дуб справа, и с обратной стороны на деревянной скамейке, окружавшей ствол, сидел доктор Брокен, как нам и сказали. В белом костюме и широкополой шляпе он выглядел тропическим плантатором.
– Добрый день, доктор Брокен, – поздоровался Доггер. – Надеюсь, вы в порядке?
Доктор не ответил.
– Можем мы присесть? – спросил Доггер, указывая на скамью.
И снова тишина.
Хотя я внимательно наблюдала за доктором, я не увидела ни проблеска сознания. С тем же успехом он мог быть вытесан из камня.
– Я бы хотел проинформировать вас, доктор Брокен, – продолжил Доггер, – что ваша дочь миссис Прилл наняла нас найти некие исчезнувшие письма – письма, которые, как она полагает, были у нее похищены.
Я пыталась поймать взгляд Доггера, но он уклонялся. Почему он говорит «она полагает», как будто миссис Прилл еще жива? Доктору кто-то рассказал о ее смерти? И, если да, как он отреагировал?
Доггер снова заговорил:
– До сих пор мы не смогли обнаружить пропавшие документы. Тем не менее, выступая в качестве ее представителей, мы предлагаем обыскать вашу комнату в надежде, что сможем пролить свет на это дело. Вы не возражаете? Вы согласны?
Доктор Брокен и глазом не моргнул.
– Или вы запрещаете? – спросил Доггер.
Внезапный порыв осеннего ветра взметнул листья у нас над головами.
И тут доктор начал задыхаться: небольшой спазм быстро превратился в настоящий приступ.
– Сбегайте в палату доктора Брокена, пожалуйста, – попросил меня Доггер. – Принесите стакан воды.
Я понеслась, как ветер по лужайке, вверх по ступенькам и дальше в вестибюль аббатства. У дверей я замедлила шаг до прогулочного, изображая подростка, которого заставили навестить старого дурнопахнущего родственника. Не стоит привлекать к себе внимания.
Не стоило утруждаться: в поле зрения не было ни души.
Меньше чем через минуту я оказалась в палате тридцать семь и заперлась изнутри.
Что касается воды, это меня не волновало. Доггер сказал: «Сбегайте в палату доктора Брокена». Именно это он и имел в виду.
Если бы он хотел воды, он попросил бы меня сбегать за водой и не более.
Я получила от него зашифрованную инструкцию и поняла ее правильно. Я знаю, что мне нужно сделать.
Со времени нашего последнего визита комната не изменилась. Выкрашенная в больничный цвет молока, с которого сняли все сливки до единой капли, палата была обставлена кроватью, стулом, столом и шкафом.
Грустно думать, что жизнь заканчивается вот так.
Я хорошенько обыскала кровать, стол, матрас и подушки и не нашла ничего необычного. Открутила металлические ножки кровати, заглянула в них, перевернула стул, чтобы изучить дно сиденья, перерыла шкаф – безрезультатно.
Ничего.
Хотя процесс занял у меня не больше десяти минут, из-за спертого воздуха мне показалось, что прошла вечность. Доггер ждет меня с водой, пусть даже только для видимости. Он вполне способен справиться с приступом удушья без моей помощи.
Я подошла к окну, чтобы попытаться найти дуб, где они сидят с доктором Брокеном. Может, они уже возвращаются.
Когда я задела занавеску, что-то упало к моим ногам.
Я встала на колени и подняла край портьеры, тяжелой дешевой красной мешковины, которая при необходимости могла использоваться для затемнения комнаты в дневное время.
Это свинец, вшитый в ткань, чтобы она висела ровно и не собиралась сборками?
Больницы не утруждают себя подобной роскошью. Практичность превыше всего. Даже птицы на дешевых обоях предназначены для того, чтобы успокаивать, создавать иллюзию свободы и нахождения за пределами стен.
Я ощупала низ портьеры.
Ага! Тут что-то есть. Что-то прямоугольное.
Я выдавливала эту штуку вдоль нижней кромки, пока она – шлеп! – не упала на пол.
Шов с краю был подпорот. Я нашла тайник доктора.
Я подняла предмет и подняла его на свет.
Это был бумажник, и необычный – удивительно тяжелый, с серебряными уголками и печатью дорогого мастера с Бонд-стрит.
Деньги меня не заинтересовали, хотя я заметила, что там несколько сотен фунтов в купюрах. Рядом с деньгами лежали сложенные письма и с полдюжины визитных карточек (Огастес Брокен, «Бальзамический электуарий Брокена», Ховерфорд Хаус, Лондон, УС) с изящной и аккуратной гравировкой зеленым и белым, которые просто кричали о времяпрепровождении за пределами больницы. В маленьком выпуклом кармашке для монет лежал билет на поезд.
Я держала кошелек в руке, когда в дверь постучали.
– Откройте!
Я узнала голос. Это Гил.
Я сунула письма и билет в карман, вернула бумажник на место и встала на ноги.
Бросилась к раковине, наполнила стакан водой и подошла к двери. Сосредоточенно прикусив язык, я молча и медленно отодвинула засов.
– Толкните плечом! – крикнула я и отошла.
Дверь с треском распахнулась, и Гил влетел в палату, размахивая руками, чтобы восстановить равновесие.