– О, спасибо вам, Гил, – сказала я, заставляя руку и стакан с водой в ней заметно дрожать. – Замок, должно быть, заело. Я не могла выйти. Вы меня спасли.
Он продолжал двигаться – медленно, но угрожающе – по направлению ко мне.
Собравшись с силами, я сделала шаг вперед и клюнула его в щеку.
Ну, по правде говоря, не то чтобы клюнула, а скорее обслюнявила. Это остановило его на пути настолько же эффективно, как если бы его ударили по лицу камбалой.
Он потрогал место, куда я его поцеловала, с таким изумлением, словно я принцесса, а он лягушка.
И тут он начал заливаться краской – сначала розовой, которая быстро прошла через все оттенки до ярко-красной.
Я подумала, что он сейчас взорвется.
А потом так же быстро краснота отступила. Я видела, как он берет себя в руки.
– Вам не следует здесь находиться, мисс, – конфиденциально сказал он. – Вход в палаты в отсутствие пациента строго запрещен.
Я поняла, что он цитирует какой-то официальный документ, демонстрирует силу невидимых составителей правил, чьи приказы соблюдаются, только когда их нарушает кто-то вроде меня.
– Извините, – сказала я, поскольку от меня ждали этого ответа. – Но доктор Брокен начал задыхаться, и ему потребовался стакан воды.
– Надо было попросить у медсестры, – сказал Гилберт. – На первом этаже достаточно мест, где это можно сделать.
Он продолжал болтать: мне надо было сделать то-то и то-то, вот это, потом это и это.
У всех официальных лиц я замечаю одно и то же. Как только они ловят нарушителя, то начинают читать мораль до тех пор, пока коровы не то что придут домой, но поужинают, наденут фланелевые пижамы, заберутся в кровать, послушают сказку на ночь, выключат свет и уплывут в сны, где им приснятся новые пастбища.
Есть только один способ справиться с ними.
– Вы абсолютно правы, мистер Куртрайт, – сказала я. – Мне следовало подумать об этом. Должна сделать комплимент вашей бдительности. Что я могу сделать, чтобы искупить вину?
В таких случаях нельзя подмазать слишком сильно. То, чего хочет тиран, – это полное и безусловное раскаяние. Что-то меньшее – потеря времени.
– Небольшой взнос в фонд старшей медсестры? – предложила я. – Или хвалебное письмо заведующему?
Я остановилась перед тем, как предложить воздвигнуть ему бронзовый памятник в парке с открытым в безмолвном вопле ртом и указующим перстом в назидание всем нарушителям правил.
Было заметно, что он остывает. Надзиратели не любят принимать решения.
– Просто больше этого не делай, – пробурчал он.
Если бы положение действительно было критическим, доктор Брокен уже бы задохнулся.
– У вас есть часы, мистер Куртрайт? – спросила я. – Нам нельзя опоздать на поезд.
Куртрайт отвернул рукав и быстро глянул на часы – довольно дорогую вещь с несколькими циферблатами больше напоказ, чем практичности ради.
– Половина второго, – неохотно ответил он.
– Мне пора, – сказала я, собираясь уходить. – Я не забуду вечером помолиться о тех, кто имеет над нами власть, чтобы Господь направил их сердца и укрепил их руки и они могли карать безнравственность и пороки.
И я сбежала, пока он не остановил меня резким замечанием.
Доггер молча сидел на скамейке рядом с доктором Брокеном.
– Спасибо, – сказал он, когда я протянула ему стакан воды. И глотнул. – Ах, как освежает. Работал насухую.
– Он в порядке? – Я показала на молчащего доктора.
– Как огурчик, – ответил Доггер, вставая. – Благодарю вас, доктор Брокен. Вы очень помогли нам.
Думаю, он знал, о чем говорит.
17
Как только Доггер повернул длинный блестящий капот «роллс-ройса» в сторону Лондона и дома, я больше не могла сдерживаться.
– Я нашла его бумажник! – воскликнула я. – Он был спрятан в кромке занавески.
– Он должен был находиться в подобном месте. В карманах не было.
Я с восхищением взглянула на него.
– Когда стучишь по спине подавившуюся жертву, получаешь восхитительную возможность провести легкий обыск.
– Доггер! – сказала я. – Ты меня поражаешь.
И мы оба рассмеялись. Когда-то в туманном прошлом Доггеру пришлось стать опытным карманником, а также приобрести еще кое-какие не вполне законные умения.
– Это должно быть кое-что интересное, – сказала я, доставая сложенные письма и билет на поезд.
Доггер на секунду отвлекся от дороги и попросил меня:
– Вы не будете так добры, чтобы прочитать их вслух?
Я развернула письма и прокашлялась.
– «Дорогой Огастус», – начала я, – и они неправильно написали Огастес, Доггер. «Игра началась. Кошка среди голубей. Да сохранят нас святые! Положи свои деньги туда же, где твой рот. Понимаешь, что я имею в виду? Не позволяй траве расти у тебя под ногами. Искренне твой, Ганеман».
– Гм-м-м, – протянул Доггер. – Следующее, пожалуйста.
– «Прощай, прощай. Лиса среди кур. Неужели в Галааде не осталось бальзама? Улетай домой. Твой дом в огне, и дети ушли, все, кроме одной, и ее зовут Энн, и она прячется под противнем».
– Это все? – спросил Доггер. – Без подписи?
– Да, – ответила я. – Только первое письмо подписано.
– Отлично! – воскликнул он. Я почти услышала, как выпрыгнул восклицательный знак.
– Отлично? Для меня это звучит как полная чепуха.
– Вы читали Платона?
– Нет, – сказала я, – по крайней мере пока нет.
– Вам следует, – улыбнулся Доггер. – Увидите, что он весьма поучителен.
Хотя Доггер не подавал вида, мне было понятно, что он вне себя от желания сообщить мне ошеломляющую новость.
– Например? – поторопила его я.
– Например, Платон писал, что маска, которую носит актер, становится его лицом.
Я несколько длинных секунд раздумывала об этом, перед тем как ответить:
– Ясно. Звучит разумно.
Так и есть. Миссис Мюллет часто твердила, когда я корчила рожи зимой, что мое лицо замерзнет и останется таким до конца моих дней.
– Платон также писал, – продолжил Доггер, – что человек без самоуважения будет подражать всем подряд.
– Гм-м-м, – протянула я, глубокомысленно кивая. – Любопытно. Но это немногое говорит нам о письмах, не так ли?
– Наоборот, – возразил Доггер. – Это говорит все.
Хотя я пыталась себя контролировать, мои брови, должно быть, превратились в галочки. Я чувствовала, как у меня морщится лоб.
– Правда? – переспросила я, не в состоянии скрыть изумление. Оттопырила пальцами уши, чтобы они выглядели как у Дамбо[21].
Мне не нужно было добавлять: «Я вся внимание». Доггер и так понимал, что я имею в виду.
– Давайте сначала разберемся с мелкими деталями из первого письма, – заговорил Доггер. – Мозг устроен так, что он часто считает себя умнее, чем есть на самом деле. Речевые штампы используются здесь для того, чтобы помешать вычислить автора с помощью анализа грамматики или словоупотребления. Намеки вроде «игра началась» и «кошка среди голубей» предполагают, что получатель писем обнаружен. «Положи свои деньги туда же, где твой рот» может быть намеком на шантаж, в то время как «Не позволяй траве расти у тебя под ногами» можно трактовать как смертельную угрозу. Имя Ганеман, конечно, относится к Самуэлю Ганеману – основателю лечебного метода под названием «гомеопатия».
– Подобное лечится подобным! – добавила я. – Доктор Дарби говорил об этом.
– Именно, – подтвердил Доггер. – Возможно, это указание на то, что темные дела доктора Брокена, какими бы они ни были, имеют отношение к этому методу.
– Настойка бальзама, – сказала я. – «Бальзамический электуарий Брокена».
– Может быть, не с самого начала. – Доггер объехал грязный серый ферги, который полз с черепашьей скоростью. – Может, ближе к концу.
– «Да сохранят нас святые!» – воскликнула я. – Это в письме! Относится к перевязанным ленточкой костям и пеплу, которые я обнаружила в садовом сарае мисс Трулав! Кто-то их ищет!
– Возможно, – сказал Доггер, – но не обязательно.
Должно быть, изумление отразилось у меня на лице.
– Но давайте на секунду задумаемся о втором письме.
Я подняла бумагу перед собой, пока Доггер говорил.
– Это намного проще. Приветствия нет. «Прощай, прощай» означает, что попытка шантажа не удалась и что обличающие улики вот-вот попадут в руки властей.
– Или уже попали, – предположила я.
– Нет. Тогда не было бы смысла писать письмо. Последнее требование, если хотите. Прямая угроза.
Мои мысли крутились со скоростью несущегося поезда.
– Фраза «Неужели в Галааде не осталось бальзама?» – продолжал Доггер, – прямо относится к электуарию доктора Брокена. Чтобы не осталось ни малейшего сомнения, кому это адресовано. Остальная часть письма самая важная.
– «Бабочка, бабочка, улетай домой», – процитировала я не письмо, но детский стишок. – «Твой дом в огне, и дети ушли, все, кроме одной, и ее зовут Энн…»
– Анастейша, – сказал Доггер, и у меня кровь похолодела.
Анастейша Прилл.
И она мертва.
Должно быть, спрятаться под противнем не удалось.
– Мы нашли ее тело в кухне, – прошептала я, чуть не выронив письмо из внезапно онемевших пальцев. – В точности, как она нам говорила. Эти письма – угроза бизнесу отца. Она не стала говорить нам, что это угрозы в ее адрес, угрозы ее жизни.
– Нет, – согласился Доггер. – Не стала.
У меня в гиппокампусе зазвонил колокольчик.
– Постой, – сказала я. – Я кое-что вспомнила. Ты говорил, что не веришь в существование писем.
– Полагаю, я говорил, что они почти наверняка существуют, мисс Флавия, но миссис Прилл украла их сама.
– И?
– И я не видел и не слышал ничего, что могло бы заставить меня изменить пусть даже опрометчивое мнение, которое я выразил во второй части последнего предложения.
Я редко перестаю понимать ход мысли Доггера, но сейчас тот самый случай. Вещи просто не складывались у меня в голове.
– Ладно, – сказала я, – сдаюсь. Ты поставил меня в тупик.