Я навострила уши, осознав, что слушаю настоящий диктофон, прятавшийся в багажнике миссионерской машины.
– Ты очень точно запомнила ее слова, Ундина, – заметила я.
– Еще бы. Ибу учила меня развивать эйдетическую память. В наши дни большинство людей называют ее фотографической, но на самом деле она эйдетическая. И у меня она есть. Ибу говорила, люди думают, что это подозрительное, странное и необычное свойство, но вовсе нет. Она была у Бальзака и натуралиста У. Г. Хадсона, а также у Яна Христиана Смэтса и историка Томаса Бабингтона Маколея, и у меня.
– Продолжай, – сказала я.
– Некоторые авторитетные источники считают, что эйдетическая память – не более чем примитивная форма…
– Стой, – попросила я. – Я имела в виду: продолжай рассказывать, что ты услышала в багажнике машины.
– Ха! Я так и думала, что тебе это интересно. – Ундина ухмыльнулась с дьявольским блеском в глазах. – Мисс Стоунбрук сказала, что любая жрачка, которую им предложат в доме приходского священника, без сомнения, будет лучше, чем помои, которыми их пичкала эта особа Прилл.
Ундина выжидательно уставилась на меня.
– Любопытно, – признала я.
Она с нервирующей точностью воспроизвела голос мисс Стоунбрук.
– Забавно, когда приходится есть в полночь, словно голодающие взломщики в «Ритце». И после всех трудностей, которые нам пришлось преодолеть с этими… Мне нельзя говорить следующее слово. – Ундина переводила взгляд с Доггера на меня и обратно.
– Даю вам разрешение, мисс Ундина, – сказал Доггер. – Имейте в виду, только на этот раз, поскольку это может быть вопрос жизни и смерти.
Я поразилась, как ловко Доггер обращается с ребенком. Это та разновидность доброты, которой, я думаю, нельзя научить или научиться.
– Чертовыми бобами! – разразилась Ундина. – После всех трудностей, которые нам пришлось преодолеть с этими чертовыми бобами, – вот что она сказала. В точности.
– Спасибо, Ундина, – поблагодарила я.
– Извините, что произнесла это дважды, – сказала Ундина. – Иногда я страдаю от избытка усердия.
Мы с Доггером улыбнулись. Ничего не могли с собой поделать. С трудом удерживались от смеха, по крайней мере я.
– Избыток усердия не является большим недостатком, мисс Ундина, – заверил ее Доггер. – Временами я и сам им страдал. Возможно, нам стоит поучиться вместе, вам и мне, как обуздывать языки время от времени и приберегать наши самые тайные сокровища для собственного удовольствия.
– Будет исполнено, – сказала Ундина. – Вас услышал и понял. В точности.
20
В уединении своей комнаты я размышляла над уликами.
Как мне нравится звучание этих слов: «размышлять над уликами». Они выражают самую суть жизни следователя: нити чужих жизней, схваченные и сплетенные в нить… шнурок… веревку… возможно, петлю, которая окажется на шее убийцы. И тем не менее, несмотря на это, я начала понимать, что одиночество навеки станет основой «Артура У. Доггера и партнеров».
В уединении своей комнаты я размышляла над уликами. Идеальная фраза. Запишу ее для последующего использования.
Нравится вам или нет, но временами вам нужно побыть в одиночестве; временами вам нужно почувствовать себя одиноким; временами вам нужны другие люди.
Почему я раньше об этом не задумывалась? Поразительно, что я не обратила внимания на столь очевидный факт.
Я сделала то, что мне казалось правильным: десять минут смотрела в окно на Висто, где ранняя осень расцветила землю яркими цветами и деревья купались в лучах раннего заката.
Время идет. Мне не нужно об этом напоминать.
Я взяла дневник и сверху чистой страницы написала дату и время. Под ними:
1. Сможет ли доктор Брокен и дальше притворяться, что он не в себе? Доггер думает, что он притворяется. Может ли очень богатый человек купить невидимость? Какие выводы мы можем сделать из билета на поезд?
2. Почему и когда миссионерки решили покинуть дом миссис Прилл? В первую очередь зачем они туда приехали? Как калабарские бобы оказались в машине, которую они взяли в аренду?
3. Для чего на самом деле нужен плетеный корсет миссис Стоунбрук?
4. Как во всю схему вписывается мисс Трулав?
5. Могу я ошибаться насчет пальца мадам Кастельнуово?
Я сразу же поняла, что ни на один из этих вопросов нет простого ответа. Они настолько же сложные, насколько дело само по себе – одно из самых странных, с какими мне доводилось сталкиваться.
Что мне нужно, так это хороший сеанс болтовни без запретов сначала с Синтией Ричардсон, а потом с Доггером. Только пережевывая улики, разбирая их на нити и заново собирая, можно узнать правду.
Конечно, всегда остается возможность поговорить с миссионерками и напрямую спросить, что они, черт возьми, собираются делать.
Разумеется, при условии, что они не убийцы. Если да, то несвоевременное замечание с моей стороны только встревожит их или, что еще хуже, подвергнет мою жизнь опасности.
Нет, в случае с этими путешествующими леди я должна сыграть в карты осторожно. Нельзя испортить все в последнюю минуту, как сказала бы Ундина, от избытка рвения.
Завтра вечером они будут читать лекцию по христианскому здоровью в приходском зале.
Я собираюсь быть там в первых рядах и направить дискуссию, когда наступит время для вопросов.
У меня на уме есть парочка решающих ударов.
Не важно, как я ни старалась, сон ко мне не шел. Я крутилась и вертелась, пыталась мысленно вычислить кубический корень из текущего 1952 года (думаю, это двенадцать с чем-то), цитировала по памяти фрагменты из «Атаки легкой кавалерии»[23]. Должна сказать, я помню немного и пыталась вспомнить имя противной девчонки, которая поет «Пикник медвежат».
Бесполезно. В конце концов я просто лежала и смотрела на потолочные тени, пытаясь сложить их силой мысли наподобие Моны Лизы.
Наконец я придумала себе интересное занятие. Буду по буквам проговаривать химическое название октаметилциклотетрасилоксан.
Задом наперед!
Н… А… С… К… О…
Какое чудное имя для слабительного. «Наско»: настоящее активное средство для каловых отходов.
Вот дьявол. Придется начать заново.
Н… А… С… К… О… Л…
В мечтах я ехала первым классом лондонской железной дороги «Некрополис», построенной на подложке из стучащих костей. Напротив меня на бархатной скамье сидели две леди в глухом трауре: все в черном от туфель до перчаток и вуали без единого проблеска.
Разумеется, они были мертвы. Я определила это по синеватому оттенку бледных, как мел, лиц, едва просвечивающих сквозь вуаль, и по темным ввалившимся глазам.
Хотя казалось, что они смотрят прямо, но вуаль мешала убедиться наверняка.
– Прекрасный день, – заметила я. Трудно определиться, что же сказать трупу. Даже два самых старых и толстых справочника манер, в том числе книга миссис Какбишьеетам, не дают никаких советов, как общаться с мертвецами. Особенно с теми, кому ты не представлен. О фамильярности не может быть и речи.
«Прекрасный день для похорон» может оказаться ужаснейшим промахом, а «Мне так жаль, что вы умерли» – этикетным самоубийством.
Решение, как и во многих других ситуациях британской жизни, заключалось в том, чтобы поджать губы, изобразить микроскопический кивок и отвернуться к окну.
Вижу вас. Соболезную. На этом закончим.
Тем временем две покойные дамы сидели абсолютно неподвижно, если не считать покачивания поезда, и смотрели сквозь меня на рисунок обивки вагона.
Словно я невидимка.
Почему-то это глубоко меня ранило. Это задело чувство, которое я раньше в себе не ощущала. Что-то нужно сделать. Такое пренебрежение требует реакции.
– Далеко едете? – поинтересовалась я.
Им придется задуматься.
Я мысленно хихикала, когда одно из двух привидений подалось вперед и идеально поставленным голосом любезно ответило:
– До самого конца.
Не могу поверить своим ушам! Меня поставила на место покойница.
Пока я пыталась придумать достойный ответ, который, боюсь, находился за пределами моего ограниченного опыта светской беседы с трупами, я заметила нечто странное во второй мертвой женщине. Ее руки были аккуратно сложены на коленях, но, несмотря на черные шелковые траурные перчатки, было очевидно, что одного пальца не хватает.
Я не могла оторвать от нее глаз.
Дыхание со свистом вырывалось из груди, я задыхалась, как будто взбежала на вершину какой-нибудь легендарной горы.
Рот пересох. Я сглотнула.
И потом обнаружила в себе голос.
– Мадам Кастельнуово? – спросила я.
Звонок будильника перепугал меня до потери сознания. Трясущейся рукой я потянулась выключить чертову штуку.
Завтрак в Букшоу – единственный ритуал в Букшоу, который остается неизменным с незапамятных времен. Но теперь, когда Фели уехала, он все равно кажется другим и больше непраздничным.
Что-то отличалось, когда Даффи сидела за своим концом стола, молча ссутулившись над книгой, а Ундина напротив меня трещала по обыкновению. Такое ощущение, будто сам стол понес серьезную утрату. Никто из нас даже на миг не смотрел на пустое место, где раньше сидела Фели.
Даже когда суетливо вошла миссис Мюллет с нашими яйцами, настроение не улучшилось.
– Это сварено в мешочек? – спросила Даффи, подозрительно рассматривая яйца.
– Конечно, милочка, – ответила миссис Мюллет. – Точно как ты любишь.
– Как я могу быть в этом уверена? – был вопрос.
Разбей его и узнаешь! – хотелось крикнуть мне.
– Потому что, – объяснила миссис Мюллет, – пока я его варила, я пела «Весь мир земных творений». Все семь куплетов с припевами после каждого плюс еще один в конце. Шесть минут ровно. Точно как ты любишь.
И она запела:
Все дивные созданья,
Весь род существ земных —
От мала до велика