Наша армия с этой задачей справится. Всякий командир, любой политработник, каждый боец каждую минуту дня и ночи готов выполнить любое приказание своей партии, своего рабоче-крестьянского правительства. Маленькую проверку накоротке мы уже имели в 1929 году на Дальнем Востоке. Правда, экзамен был слабый, «учителя» оказались недостойными своих «учеников». Выдержали мы этот экзамен легко, без напряжения, но как подлинные большевики. Сейчас мы много сильнее, чем в 1929 году. Ведь с тех пор прошла целая пятилетка. И кто бы ни были застрельщики новой войны, которой мы не хотим, которой стараемся и будем стараться избежать всеми силами, наша Рабоче-крестьянская Красная армия, поддержанная трудящимися всей нашей страны, имеющая своим резервом многомиллионный Осоавиахим и многочисленных героев-бойцов гражданской войны, наша Рабоче-крестьянская Красная армия во главе с нашей партией, во главе с лучшим из ленинцев – т. Сталиным, во главе с рабоче-крестьянским правительством и с т. Молотовым справится с любым провокатором войны, отстоит дело великого народа, строящего социализм.
Слово о товарищах
Памяти М. В. Фрунзе
О болезни Михаила Васильевича мы все были хорошо осведомлены. Но ни сам Михаил Васильевич, ни мы, его друзья, не считали эту болезнь серьезной и уж во всяком случае не считали ее опасной для жизни.
Осенью прошлого года (октябрь) мы с Михаилом Васильевичем целый месяц своего отпуска провели в Азербайджане на охоте. Горы, овраги и вообще своеобразная, трудно проходимая местность, где мы охотились, заставляла нас каждую минуту брать «препятствия», и Михаил Васильевич, страстный и хороший охотник, был неутомим. Вставая с рассветом, мы часто лишь с наступлением сумерек возвращались в аул, чтобы на рассвете опять двинуться на новые места – такие же скалистые и овражные. Думать о диете или о сколько-нибудь регулярном питании было совершенно невозможно. Питались «подножным кормом» – пищей местного крестьянства, но, невзирая на такой образ жизни, Михаил Васильевич все же поправился, окреп и чувствовал себя превосходно.
Это обстоятельство заставило нас еще больше поверить тому, что болезнь Михаила Васильевича не столь опасна, хотя об операции поговаривали уже давно.
Периодические болезненные приступы, являвшиеся у Михаила Васильевича результатом чрезмерной, многочасовой работы, иногда выводили его на короткое время из строя, но всякий раз весьма быстро ликвидировались простой передышкой, отдыхом.
В июле текущего года Михаил Васильевич дважды потерпел крушение на автомобиле, причем во второй раз получил довольно значительные ушибы лба, ноги и руки. Однако через неделю после аварии врачи разрешили Михаилу Васильевичу поехать на охоту. Охота для него была лучшим отдыхом и времяпрепровождением в короткие перерывы между периодами многосложной и тяжелой работы. И уже 1 августа, лишь только Михаил Васильевич оправился от ушибов, мы провели с ним целые сутки на охоте, в болотах за 130 километров от Москвы. После этого настроение у Михаила Васильевича опять стало бодрым и жизнерадостным.
Но к концу августа Михаил Васильевич начал жаловаться на боль в руке и ноге. Ушибы, полученные при крушении автомобиля, не прошли даром. Потребовалось хирургическое вмешательство для ликвидации начавшихся местных воспалительных процессов на руке и ноге. Короткое пребывание Михаила Васильевича в больнице, забота врачей сделали свое дело, и Михаил Васильевич снова был здоров и полони кипучей энергии.
В начале сентября Михаил Васильевич приезжает в Мухалатку (Крым) отдохнуть, вместе с ним военный врач. От врача мы узнаем (в то время в Мухалатке отдыхали т. Сталин, я и другие товарищи), что у Михаила Васильевича в течение восьми суток продолжалось внутреннее кровоизлияние и что оно происходит, хотя в ослабленной форме, и в данное время. Сам Михаил Васильевич не придавал этому большого значения и уже на второй или третий день собрался на охоту в район горы Ай-Петри. Мы его отговаривали, так как вид у него был не совсем здоровый, предлагали ему сначала окрепнуть, а затем уже охотиться. Но уговоры не помогли, и мы вчетвером – Михаил Васильевич, т. Шкирятов, доктор и я несколько часов бродили по каменистым спускам Ай-Петри.
Невзирая на неудачную охоту, Михаил Васильевич буквально переродился, стал опять тем же жизнерадостным, ласковым и веселым.
Все же заявление врача о физическом состоянии Михаила Васильевича заставило нас задуматься о его здоровье. Мы все видели, что Михаилу Васильевичу необходим, прежде всего, абсолютный покой. Я наотрез отказался ездить с Михаилом Васильевичем на охоту, чем, конечно, огорчил моего друга. Но сам Михаил Васильевич не унимался, охотился на зайцев, был доволен, возбужден и мечтал о настоящей, большой охоте.
Но, очевидно, кровоизлияния в желудочно-кишечном тракте давали себя чувствовать. Михаил Васильевич стал недомогать и слег.
Из Москвы приехали врачи Розанов и Касаткин с обслуживающим персоналом. В Москве были приняты срочные меры для лечения Михаила Васильевича.
Целых две недели находился Михаил Васильевич под бдительным врачебным наблюдением, в результате чего врачи пришли к твердому убеждению в необходимости операции.
Приезд московских врачей подействовал на Михаила Васильевича скверно. Он неоднократно твердил мне, что чувствует себя хорошо, что все недомогания скоро пройдут и т. п. И только когда анализ подтвердил наличие непрекращающегося кровотечения, Михаил Васильевич стал серьезнее относиться к состоянию своего здоровья и склоняться к мысли об операции.
29 сентября Михаил Васильевич вместе с нами, членами ЦК, выехал в Москву. Мы ехали на пленум ЦК, а он – чтобы лечь в больницу и скорее отделаться от надоевшей, тягостной болезни. Предстоял испытательный период. Лежа в больнице, Михаил Васильевич, как всегда, обложил себя книгами, русскими и французскими, и терпеливо дожидался результатов врачебных наблюдений.
Мы часто и подолгу сиживали у него в 19-й палате Кремлевской больницы. Эта маленькая комната скоро сделалась своеобразным политическим клубом, где обсуждались и разрешались сложнейшие и разнообразнейшие вопросы.
Характерно для Михаила Васильевича его ненасытное желание все знать, быть в курсе всех событий и участвовать самому в них словом и делом. Он требовал от друзей частых посещений и подробных информаций, и мы охотно выполняли его желание.
Не помню точно когда, между 7 и 10 октября, мы с т. Бубновым по обыкновению долго засиделись у Михаила Васильевича. По выходе от него узнали от доктора Левина, что сейчас собрались 17 лучших врачей и профессоров для консилиума. Мы не вытерпели и тут же спросили у доктора Розанова его мнение насчет необходимости операции. Розанов уверенно ответил, что он – «за операцию». Поздно вечером т. Бубнов сообщил о единогласном решении консилиума делать операцию.
Я уехал оканчивать свой отпуск, уверенный в благополучном исходе операции. Да и как можно было беспокоиться, когда Розанов и Касаткин, с которыми мы так часто вели разговоры о здоровье Михаила Васильевича, убеждали нас, уверяли, что нет ни малейших оснований для тревоги. Я поверил. Поверил так, как поверили мы все, как спокойно и уверенно пошел под нож наш незабвенный, лучший из славных, друг и товарищ Михаил Васильевич.
31 октября вызывают к телефону из Севастополя, передают телеграмму товарища Сталина. Узнаю чудовищную весть: «Фрунзе сегодня скончался от паралича сердца…» Ужасно… Волосы шевелятся на голове. Сознание противится воспринять жуткую весть… Как? Почему?
Но телеграмма товарища Сталина перед глазами. Он вызывает немедленно. Стало быть, правда…
Еду, и по дороге в мыслях чередой проходят дни, месяцы и годы совместной тяжелой и радостной работы с тем, кого нет, с тем, кого любил, как брата, проходят так же быстро, как и мелькающие перед глазами горы.
Вот он, молодой, живой, с ясным взором и чарующей улыбкой, Арсений – девятнадцать лет тому назад. Пламенный борец и вождь иваново-вознесенских и шуйских пролетариев, посланный их авангардом – большевиками на Стокгольмский съезд партии.
Только месяц мы провели вместе с Михаилом Васильевичем, а в памяти он остался на всю жизнь.
Прошло 14 лет, тяжелых лет борьбы, тюрем, каторги, и мы снова встретились осенью 1920 года.
Первая Конармия форсированным маршем движется с польского на врангелевский фронт.
Приходит приказ нового командующего т. Фрунзе об ускорении марша армии. В конце сентября он вызывает либо меня, либо т. Буденного на совещание в Харьков. Тов. Буденный не может оторваться от армии, и я спешно на паровозе мчусь в Харьков.
Вагон главкома. Кто это? Фрунзе? Глазам не верю. Радостная встреча – Арсений и Володя, «перекрещенные» революцией в их собственные имена и фамилии. Пожимаем друг другу руки. Оба возбуждены, рады неожиданной встрече.
Так вот он кто Фрунзе-Михайлов, о котором так много славных, граничащих с легендами, вестей и слухов! Вот он, большевистский воспитанник иваново-вознесенских и шуйских ткачей!
На столе огромная карта, на которой видно, что враг, последний враг русской революции, с удесятеренной наглостью пытается расширить район своих действий.
Мы начинаем обсуждать стратегический план нанесения решительного и последнего удара барону Врангелю.
И вчерашний подпольщик, большевик Арсений, с изумительной ясностью и поражающим авторитетом истинного полководца развивает в деталях предстоящие решительные операции Красной армии.
Незначительные замечания, краткий обмен мнениями – и план, оперативный план большевика Арсения-Фрунзе утвержден.
Судьба Врангеля предрешена!
Через месяц снова встреча с Михаилом Васильевичем. Захудалая и разрушенная железнодорожная станция, вчера еще кишмя кишевшая бежавшими в панике врангелевцами.
В небольшой комнатке, в полумраке, собрались все высшие военачальники во главе с Михаилом Васильевичем. Враг разбит, но не добит.