Мама тогда очень тревожилась за Докию. А Анютка ходила по пятам и канючила: почему Лис уехал, когда он вернется, можно ли добавить его в друзья и с ним переписываться, все ли мальчики такие придурки (последнее уже к лету). Вопросов казалось слишком много. Ответов на них – еще больше, разных, в зависимости от настроения. Но из друзей в мессенджере Докия Лиса выкинула и заблокировала – сама, правда, не поняла зачем. Не ссорились же. Бабушка Лиса даже приветы от него передавала при встрече.
Но…
Докия поежилась – зябко. Пора, наверное, доставать пальто. Бабье лето, как и бабий век – коротко… Хотя вообще редкость, чтобы тепло продержалось почти до середины октября.
Мысли текли бурной рекой, подхватывали осенние листья, кружили их в водоворотах и отправляли в слив. Докия поддалась им, отпустила и теперь будто заново переживала то же, что и тогда, просто на ускоренной перемотке.
В конце концов, она себя убедила, что Лис не мог быть первой любовью. Ну какая любовь зарождается в первом классе? Между ней и Стрельниковым что-то другое, детское. Полудружба, полу-что-то-там, чему не нашлось названия. А жизнь разводит людей, которые отыграли свою роль в судьбе. Сама собой. Вот и их с Лисом развела. Значит, надо просто жить.
Докия дошла до этой мысли совершенно самостоятельно, конечно, предварительно хорошо помотав родителям нервы. Папа теперь заводился с пол-оборота, когда всплывала фамилия Стрельникова. Он вообще сильно переживал, спать стал плохо.
И однажды родители попали в аварию. Папа так и не выкарабкался. А в маме что-то сломалось. Она, всегда такая уверенная, вдруг потеряла опору, стала вести себя хуже малого ребенка. И Докия заняла место взрослого. А это предполагало взвешенность, рационализм, холодную голову.
Девочки из класса влюблялись: в одноклассников, в ребят из параллели, в выпускников, соседей, актеров, наконец. А Докия – нет. Она вполне сознательно и трезво выбрала для себя другую линию, в которой места для любви не было.
Даже перед выпускным Докия пропадала над учебниками, хотя одноклассницы вовсю обсуждали наряды, мальчиков и прочие прелести последнего звонка. С кем ее поставят в пару в танце – ерунда. Главное, отлично сдать экзамены и поступить в универ: на бюджет, в другой город. Почему в другой? Ну, во-первых, как-то тоскливо в родном. А во-вторых, появилось ощущение, что с каждым днем проблемы Анюты захватывают Докию все больше, сестренка полностью полагается на нее, но не старается сама, а требует-требует-требует. Мама же только надеется на старшую дочь. Она должна разобраться, она должна посвятить свою жизнь… Чему?
К балу выпускников город подошел с огоньком. Предстоял массовый флешмоб для телевидения. Ребятам всех школ предстояли несколько недель репетиций.
В пару Докии достался сын маминой приятельницы – Иннокентий: красивый, как несбыточная мечта, с неимоверными синими глазищами, киноактер, а не парень с соседней улицы. Девчонки обзавидовались, не зная двух главных недостатков Кеши: он был очень привязчив и глуп. Это оказалось чудовищным сочетанием.
Он решил, что Докия в него по уши влюбилась с первого взгляда, и поэтому ведет себя так холодно и отстраненно. Но ему теперь «приходится терпеть и заботиться, чтобы не обидеть ее чувства» – Кешины слова, переданные маминой приятельницей.
– Леночка, но ты ведь понимаешь, мальчику сейчас не до того. А Дунечка не понимает, – было сказано слишком громко, чтобы остаться тайной.
Докия категорично отказалась от танца, флешмоба, последнего звонка, выпускного. Но Кеша теперь уже внушил себе, что, пожалуй, влюблен сам. А раз она отказывалась от общения, почти провалил экзамены, едва пройдя порог по баллам. Мамина подруга обиделась и, кажется, больше не общается с мамой.
На втором курсе Докия попробовала встречаться с одногруппником Ильей. Тот был хорошим. Но не сложилось. Все время находились причины, чтобы проводить время порознь. А потом Илья стал встречаться с девушкой с другого факультета. Кажется, они собираются пожениться.
Подул пронизывающий ветер. Еще и тучи набежали. Докия остановилась посреди улицы и принялась искать в сумке зонт. Неужели не взяла? Мысли из прошлого сразу перескочили в настоящее. Мокнуть совершенно не хотелось. Значит, придется топать домой. А там соседка… И если Лис той не отзвонился, то Лиза снова будет делать вид, что не знает Стрельникова.
Докия недаром чувствовала, что их что-то связывает. Только зачем они скрывали отношения? Зачем нагородили полный склад лжи? Боялись, что Докия не примет Баранову в качестве соседки, раз не принимает в качестве соседа Лиса? Обидно, честное слово.
Почувствовав первые капли, Докия нырнула под навес ближайшей остановки, достала платок и вытерла мокрое лицо.
Лис вывернул из-за угла и словно влетел в невидимую стену: Докия стояла напротив Азова и, теребя перекинутую через плечо косичку, о чем-то с ним разговаривала. Губы изгибались в легкой улыбке. Взгляд то буравил одноклассника, то начинал перескакивать с одного случайного предмета на другой.
Лису хотелось стать мухой, присесть на оконную раму, делая вид, что просто чистит лапки, и прислушаться к словам. Чувство оказалось стыдным и незнакомым. Нет, Докия и раньше общалась с мальчиками, и в этом не было абсолютно ничего такого. Но в этот раз то ли Азов смотрел как-то иначе, то ли она стала слишком другой, то ли внутри самого Лиса неожиданно проросло что-то новое: червоточина.
Он, стараясь придать походке нарочитую небрежность, подошел к Докии, встал рядом, с каким-то внутренним удовлетворением замечая, что она совершенно не изменилась, а Влад пошел красными пятнами.
– Привет! – протянув руку, Лис заранее ощетинился, предполагая, что Азов сольется.
Не слился. Островки красных пятен расползались шире и шире. А уши вообще заполыхали, как факелы. Но рукопожатие оказалось крепким.
– Так что ты подумай, – продолжила прерванную фразу Докия.
Не просить же повторить все, о чем она говорила до появления Лиса. Это сразу выдаст червоточину, запятнает, а вот кого: его самого или Докию – не ясно. Лис предпочел бы, чтобы черная дыра внутри него свернулась, не подпитываемая ничем, но для этого надо было погрузиться в полную непроглядную тьму.
Незнакомый дедок в штормовке с огромным рюкзаком – единственный оккупировавший полусломанную скамейку, что-то крякнул, покачал головой, словно Докия совершила нечто предосудительное. Она отвернулась. Глянула на время. Попыталась отыскать расписание автобусов.
– От парня убежала? – довольно громко поинтересовался дедок.
Докия зыркнула на него красноречиво-яростным взглядом.
– Такие, как ты, все время от парней бегают, – захехекал собеседник и махнул рукой. – Только дожь же…
Вот именно так – «дожь» – никак иначе. Или «ложь»? Докия тряхнула головой. От дедка пахло спиртным, ему хотелось поговорить. Но ей хотелось помолчать.
– Дожь, говорю. Проводить не вышел, значит, кишка тонка.
За Лиса стало обидно. Он-то точно здесь ни при чем. Это она сама себе что-то придумала. И когда Докия уходила, дождя еще не намечалось. И не с обожженными ногами по улицам бегать.
Однако дедок продолжал свои рассуждения. Все вокруг одного и того же, можно было не слушать. Напрягало, что полило еще сильнее, не выйти из-под навеса.
Зазвонил телефон. Не глядя на экран, Докия нажала на вызов, просто чтобы спрятаться в разговор, как в старый скрипучий шкаф.
– Алло!
– Донь, ты где?
Лис. Голос встревоженный. Настолько, что надо ответить.
– Стою на остановке. Жду автобус, – ответила. Честно и лаконично. А потом не сдержалась. – А что?
– Ливень. Твой зонт остался у меня.
– Не сахарная, не растаю, – хотелось, чтобы слова прозвучали с улыбкой, будто удобная шутка. – Тем более вот и автобус, там крыша точно не протекает.
Дедок забрался следом за Докией, да еще и сел на сиденье напротив, шмякнув рюкзак почти ей на ноги.
– Звини, дочка. Я выпимши чуток. Не со зла, конечно.
Докия стоически вздохнула, готовясь несколько остановок слушать разглагольствования. Но дедку взгрустнулось, он покачал головой и обронил слезу. А потом задремал. Повезло хоть в чем-то.
Докия выудила телефон, собираясь полистать ленту, но не вышло: опять раздался звонок, на этот раз от Лизы.
– Да?
Дедок открыл глаза и уставился на Докию. Свел кустистые брови. Поджал губы. Задумался, явно намереваясь выдать очередную порцию сомнительных наблюдений.
Баранова же говорила с интонациями заискивающего ребенка:
– А ты где?
– Еду домой.
– А как моя стряпня? Понравилась?
– Ты же для Лиса старалась, у него и спрашивай.
– Угу. Ты это… Не обижайся, – соседка замолчала, Докия даже успела подумать, что оборвалась связь, глянула на экран, секунды текли раздражающе ровно и медленно, как вода, капающая из крана. – Я ухожу к парню жить, в общем, – донеслось из трубки. – Ключи оставлю на банкетке в коридоре, дверь захлопну.
Ого! Неожиданно! Когда Докия уходила из дома, Баранова мельтешила по квартире с тюрбаном на мокрых волосах, а ее комната напоминала декорации к сцене налета банды «Черной кошки»: платья развешаны тут и там, нижнее белье вперемешку с колготками, кофточки свалены кучей, только джинсы сложены стопкой.
– Оставь. Захлопни, – согласилась Докия.
– Блоха! – выдал дедок, воздев палец.
Вот и решилось. Баранова – к Лису. А ей, видимо, опять искать соседку, потому что не потянет она одна квартиру. Или вообще – ну ее, магистратуру! Вернется домой. Потеснит Анюту в комнате, которую та наверняка уже считает единоличным владением. Сестрица будет вредничать. Мама – сначала терпеть, потом срываться и плакать. Придумывать и планировать, как бы сделать так, чтобы и овцы целы, и волки сыты, то есть – и Докия помогает, и ей помогать не надо.
Нет. Это дно. Докия решительно поднялась с места, перешагнула через рюкзак дедка, встала у двери, держась за поручень.