В три часа дня Тамара выехала из Подольска в Москву (так показала на суде её мать, проводившая её до поезда), и примерно в то же время Емельянов позвонил на квартиру своего друга и бывшего ученика Бакирова, которого не оказалось дома. Емельянов говорил с его женой и настоятельно просил их вечером никуда не уходить, так как ему нужно заехать к ним по важному делу.
58
Около пяти Тамара вернулась домой, а около семи Емельянов вышел из дому, неся несколько тяжёлых вещей: рюкзак, чемодан, даже большой молочный бидон.
С этим грузом он подкатил на такси к дому Бакировых. Войдя к ним, он объяснил жене своего друга (сам Бакиров ещё не вернулся с работы), что ему нужно срочно сжечь сионистскую литературу, потому что сионисты его преследуют, "хотят убить или арестовать". У себя во дворе он этого сделать не может: однажды пробовал, но вспыхнуло большое пламя и приехали пожар-ные; а здесь, на окраине города, он это сделает на соседней стройке, где часто сжигают мусор. Он подождёт Бакирова, чтобы тот ему помог, а пока ему нужно куда-то сложить литературу.
Не удивившись такой странной просьбе, жена Бакирова дала Емельянову ключи от их машины, которая неисправная стояла во дворе. Он спустился, сложил своё имущество в багажник, после чего вернулся и около часа сидел за столом, пил чай, много говорил о сионизме.
Когда появился Бакиров, Емельянов объяснил ему цель своего визита. Они вдвоём вышли к машине, чтобы оттащить груз на стройку. Здесь, однако, Емельянов заявил, что всё сделает сам, только просит одолжить ему канистру с бензином.
Бакиров с готовностью дал канистру (она, как и бидон, фигурировала на суде как веществен-ное доказательство) и минут через десять вернулся домой — так он и его жена показывали на предварительном следствии. А Емельянов вернулся минут через пятьдесят, уже без груза, с сильно запачканными ботинками и брюками, которые он долго отмывал в ванной. После этого все трое сидели за столом, пили чай, Емельянов был совершенно спокоен, как всегда, много говорил о сионизме, в нём не было заметно никаких отклонений от обычного поведения.
На следующий день к Бакировым в дверь позвонил милиционер. Бакиров снова был на работе, милиционеру открыла жена. Тот объяснил, что накануне вечером на соседней стройке вспыхнул пожар, рабочие прибежали тушить (эти рабочие и были те "оболтусы", которые давали показания в первый день су-
59
да). Они загасили огонь и... обнаружили обгорелые куски человеческого тела. Теперь милиционер обходит квартиры, чтобы выяснить, не заметил ли кто-нибудь из жильцов чего-либо подозритель-ного или необычного.
Бакирова сказала, что ничего необычного не видела и не помнит, однако когда муж пришёл с работы, поспешила рассказать ему о приходе милиционера. Бакиров тотчас позвонил в милицию и сообщил об Емельянове и его сионистской литературе.
Между тем, ни сам Емельянов, ни его мать не подняли тревоги по поводу исчезновения Тамары. А когда мать Тамары, томимая тяжёлым предчувствием, заявилась к ним с вопросом, куда девалась её дочь, то мать Емельянова ответила, что та легла на аборт. Однако, в какой именно больнице находится Тамара, она сказать не могла. Объяснения её были такими путаными, что ещё больше встревожили мать. Она обратилась в милицию. Скоро её и её сына (брата Тамары) вызвали для опознания тела... Несмотря на то, что оно было разрублено на куски и сильно обуглено, по им одним известным приметам они сразу опознали Тамару.
Емельянов был арестован, но сначала не как обвиняемый, а как подозреваемый. Следователь разрешил ему позвонить по телефону. Он позвонил матери, которая сказала ему. "Валера, дер-жись!", и своему товарищу по борьбе с сионизмом историку Евгению Евсееву, которому он сказал:
— Женя, я не виноват!
А ещё через день он признался в убийстве и рассказал обо всех подробностях.
"Две культуры в одной культуре"
То, что в Советском Союзе бытовой и административный антисемитизм был повсеместным явлением, вряд ли надо доказывать. Хорошо известно, что целые отрасли деятельности запретны для евреев. Есть в этом и своя положительная сторона: тому, что в высшем партийном и государ-ственном аппарате, в
60
органах КГБ и МВД и в некоторых других учреждениях на протяжении многих десятилетий встретить еврея практически невозможно, лично я только радуюсь.
Но и в хозяйственном аппарате, в учебных заведениях, в науке, культуре, в производствен-ной сфере к евреям особый подход. Отдельным "хорошо зарекомендовавшим себя" евреям кое-где ещё позволяли занимать ответственные посты, но поступить новому человеку с "пятым пунктом" либо вовсе невозможно, либо чрезвычайно трудно. Устроиться на работу или поступить в ВУЗ, продвинуться по службе или защитить диссертацию, опубликовать книгу или статью еврею, как правило, в несколько раз труднее, чем представителю любой другой нацинальности. Всё это воспринималось как само собой разумеющееся и должное.
Существенным новшеством конца 60-х — начала 70-х годов стало появление и всё большее усиление антисемитизма идеологического. Раньше евреев зажимали втихую — потом началась открытая травля, под нее подводилась теоретическая база.
В авангарде теоретиков шли те, кто вслед за Емельяновым и вместе с ним непосредственным образом занимался "разоблачением сионизма и масонства". Правда, эффект воздействия этих работ на некоторые категории читателей был ослаблен слишком очевидной пропагандистской заданностью.
Зато к услугам более разборчивых читателей — десятки и сотни книг, брошюр, статей, посвященных вроде бы другим темам. В них те же идеи не являются ведущими, но тем не менее, проводятся с не меньшей, а иногда и с большей настойчивостью. Особенно активно в указанном направлении действовала группа литераторов, которые очень агрессивно защищали от несущест-вующих врагов исконно русскую историю и культуру.
Хорошо известно, что если у русской культуры, как и у других национальных культур, когда-либо были враги, то отнюдь не евреи и не сионисты, а коммунисты. Вслед за Лениным они считали, что в недрах каждой национальной культуры существуют две культуры и одну из них, "культуру эксплуататорских классов", необходимо уничтожить ради светлого будущего угнетен-ных классов. Впрочем, коммунисты давно уже объявили та-
61
кие взгляды левацкими. Поэтому тот, кто в СССР посмел бы, опираясь на самого Ленина, выска-зать мнение, что коммунисты — враги русской культуры, рисковал бы получить срок за клевету на советский строй. А вот заявить, что сионисты занимаются "обрезанием (!) нашей древней культу-ры"4 — это было вполне допустимо и издавалось массовым тиражом с благословения политически грамотных редакторов и главлита.
Впрочем, теория двух культур тоже была очень популярна, только не в ленинской, а в прямо противоположной интерпретации. Во многих статьях и книгах можно найти яростное поношение всего того, что ещё недавно считалось "культурой угнетённых классов", а потом стало иноземной иудо-масонской диверсией.
Выразительный пример такого рода произведений — биография И. А. Гончарова, написан-ная Юрием Лощицем.5 В книге с большой настойчивостью проводится апология обломовщины как "истинно русского" явления, воспеваются патриархальные нравы крепостной деревни, а агрономи-ческие брошюры и железные дороги предаются анафеме как вредные иноземные новшества, губительные для России. Всё либерально-демократическое движение прошлого века объявляется бесовщиной и заговором против России, направляемым из зарубежных масонских центров. Немец Штольц, который в романе "Обломов" является носителем прогресса, согласно Лощицу — прямой ставленник сатаны. Причём, эти взгляды Лощиц приписывает автору великого романа, издевате-льски искажая его творческий замысел.
Точно так же Михаил Лобанов в биографии А. Н. Островского даёт "новое" прочтение пьесы "Гроза". Кабаниха у него становится положительным персонажем, бдительно охраняющим "патриархальные" нравы старого русского купечества, а бунтующая против этих нравов Катерина — цитадель греха и разврата. Разумеется, и это предстаёт в книге не как точка зрения автора, а как замысел самого А. Н. Островского. Переходя от литературных персонажей к историческим, Лобанов обрушивается на женское движение, которое дало русской культуре таких выдающихся деятельниц, как Софья Ковалевская, Мария Бокова, Надежда Суслова, Людмила Шелгунова. Для М. Лоба-
62
нова (и якобы для А. Н. Островского) всё это движение есть импортированный и, значит, анти-русский "жорж-сандизм".6
Не менее показательна и биография русского архитектора ХVIII века Василия Баженова (автор Вадим Пигалев), которая наполовину посвящена "разоблачению" масонства.7 Ему же принадлежала статья, в которой делается "открытие", будто Пушкин был убит в результате масонского заговора. Попутно излагалась давно придуманная антисемитами псевдоистория масонства, которое якобы пропитано "иудейским мировоззрением".8
Налицо, как видим, коренной пересмотр всех тех концепций русской истории, которые в СССР вроде бы считались обязательными. Это даже не пересмотр, а поворот на 180 градусов. И пусть не подумает читатель, что во времена Брежнева все эти вольности позволялись лишь тем, кто обращался к эпохе доисторического материализма, но жёстко пресекались с того момента, когда на историческую сцену вышла партия большевиков, вооружённая самым передовым учением. Согласно официальной доктрине, партия никогда не ошибалась, решительно и смело вела рабочий класс и весь народ от победы к победе. Никаких других общественных сил рядом с партией не существовало. Был только "сильный и коварный враг" в лице мировой буржуазии и её прислужников, да и он необходим был лишь для того, чтобы ярче и нагляднее демонстрировать победы партии. Кому не ведомо, что именно таким было "единственно верное" понимание истори-ческого процесса, а каждый, кто отступал от него хоть на шаг вправо или влево, немедленно отсекался от здорового тела партии как гнилой уклонист и оппортунист.