Так было — да! Но когда требовалось ткнуть в жидо-масонскую морду, отклонения всячески поощрялись.
Каждому советскому школьнику было известно, например, что Первая мировая война была несправедливой, захватнической, антинародной и потому партия большевиков выступала против войны. Большевики агитировали русских солдат не стрелять в своих немецких братьев по классу, а вместо этого перебить командиров и повернуть штыки против Зимнего дворца. Каждый школь-ник знал, что народ пошёл за большевиками, благодаря чему и произошла сперва Февральская, а затем Октябрьская
63
революция. Я сейчас не говорю о том, сколько в этой версии правды и сколько лжи, важно, что такова большевистская точка зрения на события 1914—1917 годов.
Но вот массовым тиражом вышла книга Николая Яковлева, рассчитанная на широкое распространение, главным образом, среди молодёжи. Название её — "1 августа 1914".9
Ошеломлённый читатель узнал из нее, что кроме партии большевиков, отстаивавшей интересы народа, и царского правительства, которое гнало народ на бойню ради обогащения помещиков и капиталистов, была в России ещё и третья сила. И именно эта третья сила была главной. Именно эта сила (а не партия большевиков!) боролась с царизмом, стараясь свергнуть его, а чтобы добиться своей цели, занималась вредительством, саботажем, всячески разлагала и ослабляла армию, сплавляла немцам секретную информацию — словом, вела Россию к военному поражению. По хлёсткой квалификации автора, это было национальной изменой, "прямой выдачей России врагу".10
О какой же силе идёт речь? Конечно же, о масонах! Тайные масоны, по Яковлеву, пробра-лись к руководству всех оппозиционных самодержавию партий, и хотя эти партии часто враждо-вали между собой, делалось это лишь для отвода глаз, дабы видимым плюрализмом замаскиро-вать тайное единство целей и действий, которые направлялись из тщательно законспирированного центра.
Так виновниками военного поражения России оказываются не большевики, что считалось их величайшей заслугой, а тайные масоны, и это объявлено их величайшим предательством и изменой.
В специальных изданиях некоторые советские историки подвергли книгу Н. Н. Яковлева уничтожающей критике. Академик И.И.Минц утверждал даже, что Яковлев позаимствовал свою концепцию у "белоэмигранта Каткова", которого сначала назвал "злейшим врагом Советской власти", а затем перекатал у него десятки страниц.
В сталинские времена после такого разоблачения за автором крамольной книги немедленно примчался бы воронок. А при брежневском неосталинизме ему срочно была присуждена... пре-
64
мия Ленинского Комсомола "за заслуги в деле патриотического воспитания молодёжи".
А списанная у "белоэмигранта" концепция пошла гулять из книги в книгу как последнее слово науки. В биографии генерала Брусилова, написанной Сергеем Семеновым, 11 общеисториче-ская линия выстраивается по Яковлеву, цитируются его наиболее хлёсткие эскапады против изменнической тактики "буржуазии, руководимой масонами". От себя Семанов добавляет, дабы не было никаких неясностей, что вместе с масонами пораженческую тактику проводили и сионисты. Именно сионисты, используя Григория Распутина, выведывали у царицы военные секреты и через "свои устойчивые связи с Германией", переправляли их в немецкий генштаб.12
Ту же "распутинщину" использовал Валентин Пикуль. В псевдоисторическом романе "У последней черты"13 он непомерно преувеличил влияние Распутина на государственную жизнь предреволюционной России и одновременно сделал его игрушкой в руках евреев, искусно плетущих иудо-масонский заговор.
Ещё дальше шагнул Валентин Катаев, умевший на протяжении всей своей жизни ловко проскальзывать между зигзагами изменчивой линии партии в области литературы и искусства. В повести "Уже написан Вертер"14 он нарисовал зверства, творимые ЧК в Одессе в 1920 году.
ЧК изображена в повести тёмной иррациональной силой, методично перемалывающей правых и виноватых, как только они оказываются в поле её досягаемости. Так в подцензурной советской печати впервые появилось произведение, в котором чекисты показаны не благородными рыцарями "с горячим сердцем и чистыми руками", а чудовищами, порождёнными бесчеловечной системой.
Как же могла такая повесть увидеть свет в самую глухую пору "застоя"? Куда смотрели редакторы и цензоры? А если смотрели не туда, куда надо, то почему не сняли с работы главного редактора журнала, решившегося опубликовать антисоветское произведение?
Ответить на эти вопросы проще, чем кажется. В повести В. Катаева все зверствующие чекисты — евреи, да к тому же троцкисты, выполняющие тайные поручения своего вожака! Так
65
что повесть вовсе даже не антисоветская, а антисемитская.
В. Катаев был близким другом Эдуарда Багрицкого, Ильи Ильфа, Эммануила Бабеля и других писателей-евреев. В тридцатые годы он весьма "положительными" выводил евреев в своих произведениях, так что биологическим юдофобом его не назовешь. Почему же вдруг такой неожиданный поворот? Очевидно, старая лиса чуяла, куда дует ветер!15
Гражданин с магнитофоном
Чем дальше раскрывалась картина страшного злодеяния, тем напряженнее становилось в зале. Не потому, что публика прониклась сознанием чудовищности кровавого преступления. Похоже было, что подробности никого не интересуют. Ни к убитой, ни к ее родным, ни к двум детишкам, оставшимся сиротами, не ощущалось ни малейшего сочувствия. Напротив: заметно росла враждебность. Ядовитая атмосфера шизофренической ненависти сгущалась все сильнее и из зловещих шепотков, перелетавших по залу, явственно выкристаллизовывалось одно слово: "сионисты".
— Сионисты! — прервала себя дававшая показания мать Тамары и обернулась к залу. — Почему же они не его убили, а ее?
Это была полуграмотная женщина, лифтерша. Речь ее была столь колоритна, что, делая торопливые наброски в блокноте, я кусал губы от досады на то, что не владею стенографией. Она сказала, между прочим, что надо еще разобраться, какой он сумасшедший, не симулирует ли он, чтобы избежать наказания.
Во время ее показаний вдруг встрепенулся полусонный прокурор и, прервав свидетельницу, обратился к судье:
— Там товарищ на магнитофон записывает!
— Гражданин с магнитофоном! Встаньте! — тотчас раздался тревожный голос судьи (впервые за все время — тревожный; эта женщина великолепно владела собой).
Из первого ряда во весь огромный рост поднялся Дмитрий Жуков — оказывается, это он пристроил на колене портативный магнитофон.
66
— Записывать на магнитофон запрещено! Сдайте суду пленку!
— А почему я должен сдать пленку? — спросил Жуков.
Послышался легкий щелчок, он вынул из магнитофона кассету и воровским движением сунул ее в карман.
— Немедленно сдайте пленку! — повторила судья.
— Нет, я не сдам, — ответил Жуков неуверенным голосом.
— Тогда покиньте зал!
— А почему я должен покинуть зал? Нет, я не покину.
— Я позову милицию! Вас выведут!
— Вызывайте!
— Объявляется перерыв на десять минут, — после короткого колебания объявила судья.
Задвигались стулья, публика стала выходить из зала. В коридоре ко мне подошел Жуков.
— А почему, спрашивается, я не могу записывать?
Я внутренне усмехнулся. Видать, не легко далась ему эта внешне столь смелая стычка с властью, если он за сочувствием обратился ко мне!
Когда я еще работал в редакции "Жизнь замечательных людей" (а руководил ею Сергей Семанов), в ней выходила книга Д. Жукова. Он часто бывал у своего редактора, с которым я сидел в одной комнате, так что мы невольно участвовали в общих разговорах.
Однако после того, как мне пришлось уйти из редакции, а его амплуа воинствующего борца с "сионизмом и масонством" прорисовывалось все более определенно, у нас обоих не могло быть стремления к сближению. Если мы сталкивались иногда где-нибудь в издательских коридорах, то только холодно кивали друг другу. По мере появления в печати все более откровенных шовинисти-ческих публикаций Жукова я вступил с ним в полемику.16 Правда, мои статьи не публиковались, но Жукову о них наверняка было известно.
— Заседание ведь открытое, — между тем лепетал Жуков, — я писатель, меня интересует психологические подробности.
— Дмитрий Анатольевич! — ответил я, широко разводя руками. — Если бы от меня зависело, я все бы вам разрешил.
67
Физическая несовместимость
Он побежал кому-то что-то доказывать, а ко мне обратилась женщина, ничуть не похожая на вчерашнюю, много полнее и старше, но такая же словоохотливая.
— Вы хорошо знали Валерия? — спросила она.
— Совсем не знал, — ответил я. — Но мне известны некоторые его литературные работы.
— А у меня все его работы есть! — сказала она с заметной горделивостью.
— Неужели все? — изумился я.
— Он сам мне дарил, — её голос стал тише и многозначительнее. — Мы были большие друзья. Он всем со мной делился.
Разговор обещал быть интересным, но прервался, едва начавшись, так как заседание возобновилось.
Судя по тому, что Жуков больше не появлялся, из его объяснений ничего не вышло. Я, впро-чем, тотчас забыл о нём, настолько интересным и темпераментным было дальнейшие показания матери убитой Тамары. Она рассказывала, как мучилась дочь со своим мужем, который запрещал ей работать и нередко избивал так, что мать видела следы этих побоев. Как он увлекался какими-то знахарями, запрещал жене лечить детей обычными медицинскими средствами и велел вместо лекарств кормить и посыпать их зубным порошком. Особенно разительной была история обруча-льного кольца Тамары, которое поначалу "пропало" вместе с ней, но потом, после многократных настояний, было "найдено" и возвращено матерью Емельянова...
Мать Емельянова допрашивали последней. В роли свидетеля она держалась так же спокой-но, как и сидя среди публики. Вопросы каждый раз переспрашивала, жаловалась, что недослышит, но сама говорила не громко, как обычно говорят глухие, а тихо, вполголоса, простым доверитель-ным тоном, уверенная, что её слышат все. Валерий и Тамара, по её словам, жили дружно, никаких ссор между ними не было. Сама она хотя и жила вместе с ними, но в жизнь их старалась не вмешиваться.