Сталин долго недооценивал Гитлера и его нацистское движе-
169
ние. Коминтерн тупо ориентировал немецких коммунистов на борьбу ссоциал-демократами, чем облегчил победу Гитлера.
То была одна из многих политических ошибок Сталина, ибо при невероятной ловкости и изворотливости во всем, что касалось борьбы за власть, он в целом не отличался ни остротой ума, ни дальновидностью крупного политика. Как прилежный семинарист, заучивший катехизис, Сталин хорошо помнил, что до революции большевики свои основные усилия направляли не против царизма или черносотенцев, а на разоблачение "социал-предателей", то есть меньшевиков и эсеров, у которых они оспаривали влияние на рабочие и крестьянскше массы. Поскольку эта тактика принесла успех, то немецких коммунистов он обязал копировать ее. Ни о каких совмест-ных действиях с "социал-предателями" перед лицом нацистской опасности не могло быть и речи.
Неожиданная победа Гитлера произвела на Сталина огромное впечатление. Он невольно должен был сравнивать свой путь к власти с тем, как шел к ней Гитлер, и это сравнение было не в его пользу. Находясь на самом ключевом посту в правящей партии, Сталин должен был десять лет плести хитроумные интриги: отступать, идти на компромиссы, заключать временные союзы и вероломно их нарушать, правдами и неправдами отправлять на тот свет своих прямых, косвенных, предполагаемых и воображаемых противников. И, вопреки всему этому, к 1933 году он все еще не чувствовал себя полновластным хозяином Кремля. А Гитлер за те же десять лет изшута горохово-го, проповедующего в мюнхенских пивных, превратился во всесильного и всенародно обожаемого фюрера.
Едва заняв высший государственный пост, Гитлер спровоцировал поджог рейхстага и использовал его для того, чтобы загнать в подполье компартию и заткнуть рты всем недовольным. А еще через год устроил "ночь длинных ножей", разом покончив со слишком независимым начальником штурмовых отрядов Рэмом и показав своим соратникам, что ждет каждого, кто проявит хоть какое-то своеволие.
Расправа над Рэмом серьезно обсуждалось в Кремле. Некоторые умники видели в ней свидетельство слабости гитлеров-
170
ского режима. Но Сталин все оценил верно: устранив потенциального соперника, фюрер много-кратно усилил свою власть. И уроки для себя "кремлевский горец" извлек полезные: вскоре в Смольном был убит Киров, и началась расправа со старыми большевиками, которые все еще мешали Сталину превратить власть партии в личную диктатуру.
Не менее важные выводы Сталин сделал и в области теории.
На книжных полках в его кабинете стояли увесистые тома сочинений Маркса и Энгельса, Ленина, Плеханова, его собственные книги о национальном вопросе и ленинизме, сочинения Троцкого, Бухарина, Каменева и прочих марксистских идеологов, ставших его врагами. Достаточ-но было сопоставить эти сотни томов со специально для него переведенной "Майн кампф", чтобы понять, на чьей стороне здравый политический расчет.
Гитлер взял на вооружение не абстрактные идеи марксизма с теорией классовой борьбы, пролетарского интернационализма и искалеченной философией Гегеля, а простые и ясные пред-ставления самодовольного обывателя, который без всякой философии знает, что принадлежит к самому умному, доблестному, благородному, честному, цивилизованному народу, а во всем виноваты евреи.
Сталин начал поход против школы марксистсткого историка Покровского, который во всем, что происходило в России на протяжении столетий, усматривал "борьбу классов" и "экономичес-кие потребности общества". Этот вульгарный подход был заменен другим, не менее вульгарным. Всякое усиление русского государства и укрепление центральной власти, какой бы ценой они ни достигались, стали теперь "прогрессивными", а всякое ослабление — "реакционным". Военные завоевания сопредельных стран и народов стало "мирным присоединением", а борьба против колониального рабства — изменнической. Были пересмотрены школьные и вузовские программы по истории. Национальные проблемы в стране были объявлены решенными, дружба народов — навеки восторжествовавшей, что, разумеется, не мешало, а даже помогало вылавливать "буржуаз-ных националистов" во всех союзных и автономных республиках. Была све-
171
дена на нет борьба против антисемитизма, активно проводившаяся в 20-е годы, хотя, как и рань-ше, выискивали и отправляли в лагеря действительных и мнимых сионистов. Русский патриотизм, замененный в 1917 году пролетарским интернационализмом, вновь стал превращаться в патрио-тизм, с все более заметным великодержавным акцентом.
Если еще недавно боевой дух Красной армии следовало подкреплять былями и небылицами о Чапаеве, Котовском и других героях гражданской войны, то теперь их стали теснить извлечен-ные из небытия генералы в экзотических эполетах, звездах и орденских лентах. А в это время органы НКВД перемалывали командный состав Красной армии...
В первые дни войны немцы уничтожили тысячи самолетов, ни разу не поднявшихся в воз-дух, тысячи не расчехленных танков. Красная армия, лишенная квалифицированных командиров, превратилась в бестолково мечущееся стадо. Десятки дивизий попали в окружение, из которого выбирались лишь небольшие группки солдат. За четыре месяца около четырех миллионов советских воинов — почти весь состав армии, находившейся под ружьем к началу войны, — погибли или попали в плен. Враг занял обширнейшие территории, вплотную подступил к Москве. Сталин в отчаянии объяснял в те дни чудом уцелевшему в период чисток маршалу Коневу, что он не предатель и не изменник, он просто допустил ошибку, переоценив значение конницы.10 Такая вот вышла досадная ошибка...
Однако об этом признании вождя народов стало известно только через 47 лет. Те, кто платил своими жизнями за "ошибку", ни о чем не подозревали.
"Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!"11 — вот все, что мог предложить спешно мобилизованным новобранцам Верховный главнокомандующий.
Ныне, присно, во веки веков, старина.
И цена есть цена, и война есть война.
172
И всегда хорошо, если честь спасена,
Если другом надежно прикрыта спина.
Чистоту, простоту мы у древних берем.
Саги, сказки из прошлого тащим,
Потому что добро остается добром
В прошлом, будущем и настоящем.
Добро остается добром, а зло — злом, об этом пел Высоцкий. Со спины красноармейцев прикрывали не тени великих предков, а заградотряды. Кто шел под ураганный огонь, имел шансы выжить; шаг назад означал верную смерть и несмываемый позор. Через четыре года, торжествуя победу, Сталин поднял тост за "здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа". За что же Сталин так восславил "руководящий" народ? За "ясный ум, стойкий характер и терпение".
"У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-42 г.г., — пояснил Сталин. — Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство... Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы".12
Не знаю чего больше в этом тосте вождя: грубой лести или циничного презрения к русскому народу за то, что тот не нашел в себе сил сказать кровавому деспоту: "пошел прочь!" Но другие народы, затерроризированные и оболваненные не меньше русских, проявили такое же "терпение". Их Сталин вовсе сбросил со счета. Русский народ, как самый большой и могущественный, был единственный, которого тиран боялся в начале войны. А когда война кончилась, потребовал от него новых лишений, за которые вознаграждал все тем же: гнет и приниженность настоящего компенсировались величием прошлого.
К теням великих полководцев добавились тени ученых, изобреталей, писателей, художни-ков... Борьба за русский приоритет и против низкопоклонства безродных космополитов стали основой государственной политики. Как в свое время Гитлер, Сталин обяснил обывателю, что тот принадлежит к самому лучше-
173
му и талантливому народу, а виноваты в его бедах театральные критики и врачи-отравители с еврейскими фамилиями.
— Вам не кажется, что ваша деятельность перекликается с линией Сталина, когда он взял курс на насаждение патриотизма? — спросил я Сычева. — Тогда особенно усиленно прославляли героев прошлого, воспевали подвиги — какие были и каких не было.
— Мы от чистого сердца действуем, именно возрождая святое. У нас помыслы чисты и святы, — твердо ответил Игорь Сергеевич.
— Что же в прошлом русского народа надо считать святым, а что несвятым? Как отделить одно от другого?
Озадаченный Игорь Сычев попытался сформулировать:
— Свято все то, что хранит великая память нашей истории и нашего народа.
— Что же хранит, а чего не хранит "великая память"? — допытывался я, не довольствуясь общими фразами.
Еще более озадаченный, Сычев снова стал говорить о Куликовской битве, о войне 1812 года, о подвигах Александра Невского.
— Значит, под святым вы понимаете славу русского оружия? — решил я помочь собесед-нику.
Он с готовностью ухватился за эту подсказку.
— Ну если так, да. Слава русского оружия! А что касается тенденции на возрождение исторического наследия при Сталине, то ему нельзя это поставить в укор. Мы от тех времен имеем прекрасные фильмы. И "Иван Грозный", и "Петр Первый", и другие. Масса фильмов, которые воспитывают в народе патриотизм.
Я не стал затевать спор о патриотических фильмах сталинской поры. Некоторые из них были сделаны крупными мастерами и оставляли сильное впечатление. Я покривил бы душой, если бы сказал, что мне самому в свое время эти фильмы не нравились. И я подумал: не детские ли впечатления от этой сталинской продукции воодушевляют Игоря Сычева?
Он и его товарищи — верные ратники, идущие по стопам "вождя". Не случайно Игорь Сычев постоянно подчеркивал, что