КРАСНОЕ И КОРИЧНЕВОЕ. Книга о советском нацизме — страница 4 из 61

Врачи настаивали, чтобы он вообще не ездил в Киев, однако в первый же день процесса он появился в ложе прессы и затем посещал заседания (а они нередко затягивались за полночь) исправнее многих должностных лиц.

Статьи Короленко, написанные в дни процесса, привлекали к себе внимание не только живостью стиля, но и глубиной анализа, умением видеть суть там, где другие не шли дальше внешней описательности. Подлинной сенсацией стала статья Короленко "Господа присяжные заседатели".15

Короленко доказал, что состав присяжных, на которых легла обязанность вынести приговор Бейлису, подобран мошенническим путем, так что из двенадцати человек десятеро — безграмот-ные крестьяне, а двое — полуграмотные мелкие чиновники. Цель подтасовки состояла в том, чтобы запутать присяжных:

21

ведь им приходилось не только выслушивать показания свидетелей, но и следить за спором ученых экспертов, обсуждавших сложнейшие вопросы медицины, психиатрии, теологии, толкова-ния исторических и религиозных текстов. Даже образованным людям разобраться во всем этом было бы непросто, тем более — безграмотным мужикам.

В этой же статье Короленко давал понять, что образовательный ценз был не единственным критерием мошеннического подбора присяжных. Власти позаботились и о том, чтобы среди них были люди, заранее предубежденные против евреев.

Впоследствии Короленко получил достоверные сведения, что из двенадцати присяжных пятеро были членами Союза русского народа, а позже, после февраля 1917 года, когда были открыты секретные архивы, стало известно и то, чего писатель предвидеть не мог. Департаментом полиции была установлена слежка за присяжными. Во время процесса их обслуживал переодетый жандарм, который доносил о каждом их слове.16

А когда, несмотря на все махинации, Мендель Бейлис был оправдан, бессильная злоба тех, кто затеял позорный процесс, обрушилась на... Владимира Короленко. Писатель, которого называли совестью России, был привлечен к суду по обвинению, если выражаться современным языком, "в клевете на общественный и государственный строй", то есть за то же самое, за что в России до последнего времени судили ее лучших людей, ее совесть.

Судебное преследование долго тяготело над престарелым писателем. Его таскали на допро-сы, но в то же время отказывали в вызове свидетелей и предоставлении документов в подтвержде-ние того, что в его статье не было никакой клеветы. Слушание несколько раз откладывалось, власти боялись снова публично ворошить это дело. Тем не менее, над Владимиром Галактионови-чем висела угроза заточения в крепость, от чего его избавила только Февральская революция.

22

Бразуль-Брушковский и Вера Чеберяк

Мать Андрюши Ющинского, Александра Приходько, сбилась с ног в поисках исчезнувшего мальчика. В конце концов она вместе со своим мужем (отчимом Андрюши) обратилась в редак-цию газеты "Киевская мысль" с просьбой напечатать объявление об его исчезновении.

Принимая объявление, сотрудник редакции Барщевский обратил внимание на то, что мать не плакала, не ломала руки — словом, не выказывала серьезного беспокойства, о чем он рассказал своему товарищу по редакции С. И. Бразуль-Брушковскому, который вел в газете судебную хронику.

Когда был найден зверски изуродованный труп Андрюши и началась "ритуальная" агита-ция, Бразуль все свое внимание сосредоточил на этом убийстве. Он понимал, что расследование будет сопровождаться большими сенсациями.

Со следователем по особо важным делам Фененко, которому поручили вести следствие, Бразуль был знаком, часто с ним встречался, и это позволило ему быть в курсе всех новостей. Однако известие об аресте Менделя Бейлиса прозвучало для него громом среди ясного неба.

Примчавшись к Фененко, Бразуль потребовал объяснений, и тот не скрыл от журналиста, что сам был противником ареста Бейлиса, так как против него не было никаких улик. Вопреки требованиям прокурора судебной палаты Чаплинского, Фененко наотрез отказывался подписать ордер на арест невинного человека. Тогда Чаплинский прибег к обходному маневру: Бейлиса арестовало охранное отделение, хотя оно занималось политическими преступлениями, а не уголовными.

Фененко дал понять, что фактически отстранен от расследования. И посоветовал Бразулю: если тот хочет докопаться до правды, то пусть обратит внимание на свидетельницу Веру Чеберяк. Фененко уже не раз ее допрашивал и видел, что она многое знает, но предпочитает отмалчиваться.

На Лукьяновке, где ютилась обездоленная беднота, Вера Чеберяк слыла почти аристократ-кой. Муж ее, мелкий служащий Почтово-телеграфного ведомства, даже был дворянином, у них

23

было трое детей. Вера получила некоторое образование, у неё были вполне приличные манеры, она играла на фортепьяно, умела поддерживать разговор.

Недолго, однако, надо было приглядываться к этой женщине, чтобы понять, сколь мало внешняя благопристойность гармонирует с образом её жизни.

Муж Веры, тихий слабовольный и недалекий человек, круглыми сутками дежурил на телеграфе, а в это время в его доме устраивала оргии весёлая компания. Впрочем, когда Василий Чеберяк бывал дома, его не стеснялись. Быстро подпаивали (иногда подсыпая снотворное) и укладывали спать. Впоследствии, когда, в связи с подозрением на убийство Ющинского, в доме Веры Чеберяк был сделан обыск и взяты на анализ соскобы с обоев, то следов крови на них найти не удалось (эти следы были тщательно выскоблены), зато было обнаружено, что обои пропитаны... спермой. Основным занятием Веры Чеберяк была продажа краденного, которое поставляли воры. Выручку они вместе пропивали.

Когда Бразуль завёл разговор о деле Ющинского, Вера Чеберяк сказала, что никак к нему не причастна. Она жаловалась, что её только напрасно таскают на допросы. В то же время она давала понять, что кое-что знает об убийстве, и это заставляло Бразуля приходить к ней снова и снова. После множества ухищрений Бразуль сумел расположить к себе Веру — так, во всяком случае, ему казалось. А однажды, придя к Чеберяк, он застал ее в ссадинах, кровоподтеках и бинтах. Сквозь стоны и слезы Вера поведала, что накануне вечером на нее напали два человека и избили до полусмерти. Это были братья-французы Мифле, жившие по соседству. Избивали они ее молча, лиц в темноте не было видно, но убегали они потом взявшись за руки, словно зрячий утаскивал за собой слепого. Это позволило Вере их опознать. Со слепым Полем Мифле Веру связывал долгий и мучительный для обоих роман. Два года назад, приревновав Веру, он точно так же ее избил, а она в отместку плеснула ему в лицо концентрированным раствором серной кислоты. Её за это судили, но сам Мифле просил ее оправдать. Между ними вновь воцарились мир да любовь, но ненадолго.

24

Мифле не мог простить, что Вера сделала его калекой, и всячески преследовал ее. Теперь ее терпению пришёл конец, и она больше не будет его покрывать.

— Знайте же, — сказала Вера, — что Андрюшу Ющинского убили его мать Александра Приходько и отчим Лука Приходько, а помогал им Поль Мифле!

Услышав эту потрясающую новость, Бразуль вспомнил о том, что говорил ему Барщевский: о странном поведении Александры Приходько ещё при первом её обращении в газету. Да и вся история в изложении Веры выглядела очень правдоподобно. Мальчик, по её словам, был нелюбим в семье. Отчим и мать часто его избивали, кроме того Лука Приходько попрекал жену внебрачным сыном. К тому же отец мальчика, уехавший на Дальний Восток во время русско-японской войны и пропавший без вести, оставил сыну небольшое наследство, завладеть которым очень хотели Приходько. Всё это Вера, по её словам, знала давно, но скрывала потому, что в деле замешан её любовник. Теперь же, окончательно поссорившись с Полем, она больше не желает молчать.

Полагая, что язык у Веры развязялся под настроением минуты и завтра она может от всего отказаться, Бразуль потребовал, чтобы она тут же пошла с ним к судебному следователю и официально повторила все то, что рассказала ему. От этого, однако, она уклонилась — под тем предлогом, что ей надо предварительно посоветоваться с одним человеком, который сидит в тюрьме, да не в Киеве, а в Харькове.

Не зная, что обо всём этом думать, Бразуль обратился к адвокату А. Д. Марголину, своему другу, уже зарегистрированному официальному защитнику Бейлиса. Изложив ему всё, что услушал от Веры Чеберяк, Бразиль просил его встретиться с нею, выслушать её показания и высказать своё мнение: можно ли ей верить, или нет?

Марголин отказался. Он был хорошо известен в Киеве как видный адвокат и общественный деятель, и опасался, что, познакомившись с ним, Вера Чеберяк потом будет досаждать ему различными просьбами, а то и шантажировать. Однако Бразуль настаивал, да и сам Марголин понимал, сколь существенны для

25

его подзащитного показания Веры Чеберяк и как важно их зафиксировать, чтобы она не могла от них отречься. В результате был выработан такой план.

Марголин по своим делам собирался в Харьков, а Вера Чеберяк уверяла, что ей надо посоветоваться с кем-то из друзей, сидевших в харьковской тюрьме. Было решено, что Бразуль привезёт Веру Чеберяк в Харьков, приведёт её в гостиницу к Марголину, и она повторит при нём свой рассказ; причём Марголин не назовёт ей своего имени.

Эта поездка имела целый ряд важных последствий. Одно из них состояло в том, что на суде Марголин выступал не в качестве защитника, а как свидетель.

Выслушав Чеберяк, Марголин сказал Бразулю, что ни одному слову этой женщины верить нельзя. Тем не менее, совет его был парадоксален: Бразуль должен изложить на бумаге всё, что говорит Вера, и направить официальное заявление в прокуратуру; а чтобы власти не могли замолчать это заявление, его следует опубликовать в газете. Необходимость этих действий Марголин объяснял тем, что официальное следствие по делу Бейлиса заканчивается, вот-вот будет составлено обвинительное заключение, и дело о ритуальном убийстве перейдёт в суд. Даже если показания Веры Чеберяк позднее не подтвердятся, они могут заставить власти продолжить расследование и тем самым позволят выиграть время.17