Из диалога Валентина Пикуля с Сергеем Журавлевым читатели "Нашего современника" узнали много интересного Например, такое:
"Главная цель масонов — завоевании всего мира. Большинство масонских символов и ритуалов взято из иудаизма. Рассуждения же масонов о свободе, равенстве, братстве — словесная мишура, призванная замаскировать истинные цели. Отрицание любви к Родине, исторической памяти, разрушение семьи, национального и патриотического чувства — одна из основных задач современных масонов. Без этого невозможно достижение их главной цели — завоевание мирового господства" (подчеркнуто В. Пикулем — С. Р.) 14
Пикуль оговаривался, что он не специалист по масонству и главные сведения о нем почерп-нул у "крупного белорусского исследователя масонства Бегуна". Но он напрасно скромничал.
Ведь над чем трудился Владимир Бегун? Главным образом, над переработкой черносотен-ных концепций в марксистско-ленинские. На практике это означало, что "иудо-масонский заговор против тронов и алтарей" он перекраивал в "сионистско-масонский заговор против социализма", продолжая славное дело таких своих предшественников, как Ю. Иванов и И. Шевцов. Работа не пыльная, но все-таки требует некоторых мозговых усилий.
226
Пикуль же в своем романе о Распутине заимствовал идеи Шмакова и Пуришкевича без всякой переработки, в первозданном виде действие романа происходит до революции, так что не было надобности евреев называть сионистами, а троны и алтари — социализмом. При чем же белорусский исследователь Бегун? Пикуль был знаком с теорией иудо-масонского заговора по первоисточникам!
Поклонников своего таланта он порадовал новыми сведениями об этом старом романе. Оказалось, что еще в то время, когда работа над произведением была в разгаре, ему советовали "не затрагивать тему "Распутин и евреи". А поскольку он советам не внял, то:
"Грязные письма и телефонные звонки с угрозами стали ежедневными. Меня называли подручным Малюты Скуратова и пособником Гиммлера, русским фашистом и, конечно же, антисемитом. Возле моего дома постоянно крутились подозрительные личности".15
Выслушав столь сенсационные новости, критик Журавлев участливо спросил "Вы не боялись выходить на прогулки?"
"Нет, — твердо ответил Пикуль — Во первых, я фаталист, во-вторых, для меня, прошедшего войну, просто оскорбительно бояться этой мрази. Но, правда, после того, как меня на улице стали в прямом смысле избивать, меня взял под охрану флот".16
Всё это — без шуток. Какого же уровня достигла антисемитская истерия, если журнал Союза писателей РСФСР мог печатать эту распутинщину без опасения быть осмеянным!
Рассказывая о гонениях на свой роман, на то, как его урезали при печатании, а затем ругали в печати, Пикуль изображал себя жертвой застоя. Оказывается, даже секретарь ЦК партии Зимянин выразил личное неудовольствие тем, что Пикуль "всех нас поставил в экстремальную ситуацию"
Экстремальность в том и состояла, что были нарушены правила игры "заговор против России" приписан не сионистам, как у Шевцова и Бегуна, а просто евреям, как это делали во времена Распутина идеологи черной сотни. Агитпроп уже не мог
227
говорить, что никаких антисемитских публикаций у нас нет, мы только разоблачаем сионизм. Пришлось отмежеваться от сочинения Пикуля, хотя и не настолько, чтобы кошку назвать кошкой. Роман "У последней черты" действительно критиковали в печати — за искажение исторической правды, за похабщину, за плохой русский язык, за некритическое отношение к источникам, даже намекали на плагиат. Однако ни в одной рецензии не было сказано главного о содержании и идейной направленности этого произведения, в котором Россия предстает не как великая страна, переживающая трагический период своей истории, а как смердящий труп, жадно пожираемый русским и инородным вороньем, среди которого наиболее алчными и "хитроумными" пожирателя-ми оказываются евреи.
Вместе с другими авторами "Нашего современника" В. Пикуль громко обвинял евреев и "масонов" в русофобии. Мне же не доводилось читать более русофобского произведения, чем роман Пикуля.
"Демократизация и гласность этого романа почти не коснулись", негодовал автор по поводу того, что "центральные издательства все еще побаиваются его и давать". Тут же, впрочем, выясни-лось, что "на периферии люди смелее. В этом году роман выйдет в Красноярске и Воронеже, начал он печататься и в журнале "Подъем".17 Так что гласность все таки торжествует.
Николай Федь
Четвертый номер "Нашего современника" за 1989 год особенно показателен. Открывается он обширнейшим матералом Николая Федя под названием "Послание другу, или письма о литерату-ре". Пафос писем четко определен в самом начале:
"Яркая ленинская звезда социализма всегда освещала трудный путь советского народа, согревала сердца тех, кто оказался в трагической ситуации в годы беззакония и репрессий. Характерно, что многие из этих людей поднимают свой гневный голос против попыток очернить нашу историю, представить после-октябрьский период как сплошную цепь ошибок. Беру "Правду" от 17 января 1988 года.
228
Коммунист, Герой Советского Союза Петр Семенович Колодяжный (г. Красногорск) пишет: "До 1937 года жил на Дальнем Востоке. Тогда был арестован мой отец, работавший железнодорожником. Вскоре в заклю-чении он умер, а в 1956 году посмертно реабилитирован. Думаю, каждому ясно, сколько горя, переживаний, мытарств пришлось пережить и вынести. Ведь я был сыном "врага народа". Но я был убежден, что отец, сибирский партизан, коммунист революции, не мог быть врагом той власти, которую сам завоевал. Пережил трагедию отца. И никогда свою личную трагедию не ставил выше интересов народа, страны. Конечно, трудно быть выше личных настроений и эмоций. Но надо. Такова жизнь".18
Цитируемый читатель не сознает, что трагедия его отца неотделима от трагедии народа. "Выше нее" может стать только человек оболваненный или трусливый, предавший и отца своего, и народ свой ради того, чтобы угодить палачам. Но каков спрос с малообразованного читателя из глубинки? Однако в подходе к явлениям литературы критик центрального журнала руководствует-ся именно этой дремучей логикой.
Идолопоклонническое принесение собственного отца и собственного народа в жертву "яркой ленинской звезде социализма" Николай Федь считает патриотизмом, а писателей, проповедующих такие взгляды, — народными. Поэтому он так высоко чтит Белова, но недоволен Борисом Можае-вым, который пишет о коллективизации много правдивее и талантливее.
Но, конечно, основной полемический удар Н. Федя направлен по писателям, подобранным по такому же принципу, как "фанатики массовых убийств". Вот Юлиан Семенов — чем, казалось бы, не патриот? Ан, нет, Николай Федь его в компанию не берет! Он заносит Семенова в общий список с писателями эмигрантами, которые, по его мнению, уехали на Запад за сладкой жизнью, каторую и зарабатывают все той же подрывной деятельностью против социализма.
"Иосиф Бродский, — разоблачает критик, — поставил в один ряд Ленина и Гитлера, Наум Коржавин любому виду социализма предпочел чилийскую диктатуру. Горько оплакиваемый иными московскими изданиями Галич добросовестно обслуживал радиостанцию Свобода", в меру своих сил и способностей клевеща на социализм".19
229
Но причем тут Юлиан Семенов? Уж он-то, кажется, свою сладкую жизнь зарабатывал не на "Свободе"! Но Н. Федь неумолим:
"Книги прославленного автора вырабатывают у обычного читателя прочный иммунитет к духовной культуре и высоким идеалам. Такова суть его творческой оригинальности".20
Вот, оказывается, как! Мы то полагали, что "высокие идеалы социализма" как раз и состав-ляют суть творчества Юлиана Семенова. Он и Штирлицев в гитлеровское логово засылал, и евреев-эмигрантов душил в смертельных сионистских объятиях. Выходит, зря все это. Для Н.Федя Ю.Семенов (Ляндрес — вы не забыли об этом?) всего лишь агент мирового сионизма, разлагаю-щий неискушенного читателя масонской бездуховностью. В литературе "высоких идеалов" он такой же ночной вор, как Троцкий (Бронштейн) — в руководстве большевистской партии.
Впрочем Ю.Семенов, как и Коржавин (Мандель) с Бродским (Бродским) и Галичем (Гинзбургом), нужны Н. Федю лишь для разогрева. Прицельный огонь он ведет по более важным мишеням. Главные его вороги — Михаил Шатров (Маршак) и Анатолий Наумович Рыбаков. Антисталинская направленность их произведений принесла обоим большую популярность. Для патриотов это сигнал атаки на "разлагающее сионистское начало".
"Я участвую своими пьесами в политической борьбе, меня это занимает в первую очередь", цитирует критик где-то сказанное М. Шатровым, и продолжает. "Заметьте: "Участвую ... в политической борьбе". И не где-нибудь участвует, а в нашей стране, в наши дни, в на пряженнейший период жизни нашего общества. Сказано сие Шатровым искренне и без лукавства.
Ныне, пожалуй, ни один здравомыслящий человек не станет отрицать связь литературы и политики. Но одно дело связь и совсем другое участие в политической борьбе. И Шатров эту разницу отлично понимает... Но если быть последовательным, ему придется согласиться и с тем, что прямое участие в политической борьбе — не что иное, как участие в борьбе за власть. В нашем случае: за какую власть?" (Подчеркнуто везде Н. Федем. — С. Р.) 21
230
Ответа на многозначительный вопрос критик не дает, но и без подсказки ясно, какую власть хотят захватить сионисты, проникающие, разлагающие, внедряющиеся и к тому же посягающие на "высокую ленинскую звезду социализма" в лице товарища Сталина.
Не ограничившись политическими доносами, Н.Федь обвиняет Шатрова, а затем и Рыбакова в плагиате. Они те же ночные воры, пробравшиеся в чужой дом.
Другу, которому Николай Федь адресовал свои "Письма", не позавидуешь. Даже по процити-рованным отрывкам можно видеть, насколько убог их напыщенный язык. Ни одной свежей мысли, ни одного живого оборота речи на 18 журнальных страницах не отыскать (а ведь потом еще было продолжение!) З