абавно, что именно этот критик упорно обвиняет Шатрова и Рыбакова в низком художественном уровне их произведений. Что ж, Шатров — не Островский, а Рыбаков — не Лев Толстой. Но ведь и Н. Федь, прямо скажем, не то что на Белинского, а на какого-нибудь Рюрикова не тянет.
Однако я бы не хотел, чтобы у читателей сложилось впечатление, что вся коричневая фаланга современной советской литературы состоит сплошь из закомплексованных бездарей. Кабы так, то как все было бы просто! Однако Вадим Кожинов, к примеру, по уровню таланта и эрудиции нисколько не уступает, а во многом и превосходит лучших критиков противоположного лагеря. Но, пожалуй, самый талантливый из критиков-"патриотов" — Владимир Бушин. Едкий, колючий, ироничный, отлично владеющий материалом полемист, он умеет находить (не высасы-вать из пальца, как Н.Федь, а действительно находить!) слабые стороны у своих противников — и бить без промаха.
Владимир Бушин
Статья В. Бушина "Когда сомнение уместно" помещена в том же номере "Нашего современ-ника" и основное место в ней тоже уделено Шатрову и Рыбакову. Но "прикладывает" он их не за "участие в политической борьбе" и не за плагиат, — его стрелы попадают в десятку.
231
Михаил Шатров — ветеран ленинской темы. Тридцать лет сочиняет пьесы о "человечном и простом". Знает о своем герое и его окружении все, что можно знать. И в каждой пьесе стремится сказать чуть больше правды, чем позволено в данный момент. Отсюда вечные столкновения с цензурой, Министерством культуры да и со всей советской системой. И, конечно, повышенный интерес к тому, что пробилось на сцену и на экран множество хвалебных рецензий, издания и переиздания, премии и т п. Странная творческая судьба. Крохи правды в пьесах Шатрова лишь слегка раздвигали рамки официоза, которым ничто так не извращалось, как oбpaз Ленина. Поэто-му пьесы его конъюнктурны, хотя автора трудно назвать коньюнктурщиком. Сам он искренне считает себя борцом за правду, хотя выглядит усердным прислужником системы. Вот как использует это противоречие Бушин:
"Недавно на страницах одного журнала, известного своим правдолюбием, он (М. Шатров — С. Р.) даже вон что заявил: "Все мои пьесы из политического театра, и "Шестое июля", и "Большевики", и "Синие кони", и "Так победим" — все, кроме последней, были запрещены" ("Огонек", 1988, № 45, с. 16) За-пре-ще-ны! Шутка ли сказать! Иной читатель с облегчением вздохнет: еще хорошо, что не сослали, как Радищева — за "Путешествие из Петербурга в Москву", как Пушкина — за оду "Вольность", как Лермонтова — за "Смерть поэта". Слава богу, что не отдали в солдаты, как Полежаева за поэму "Сашка , как Шевченко — за вольнолюбивые стихи, что не заковали в кандалы и не отправили на долгие годы в острог, как Достоевского. Но мы можем успокоить такого излишне впечатлительного и излишне доверчивого читателя: никто пьес Шатрова, конечно же, не запрещал. Это ему, как и Е. Евтушенко, например, уж очень хочется выглядеть жертвой застоя. На самом же деле пьесы шли в театрах, в кино, их обильно издавали в разных издательст-вах. Так, пьеса "Именем революции" была издана еще более тридцати лет тому назад. Немного позже "Шестое июля". В 1986 году в издательстве "Советский писатель" вышел сборник "18-й год". И далее, приведя внушительный список изданий и переизданий шатровских пьес В. Бушин замечает: "Вот так его всю жизнь при всех режимах, запрещали. Между прочим в том же номере правдолюбивого "Огонька" он заявил: "Я могу ошибаться, заблуждаться, но не врать. Ибо
232
делу, которому я служу, ложь не нужна. Только Правда, Правда и еще раз Правда". Что ж, будем считать, что на сей раз он ошибается, заблуждается или даже просто не знает об изданиях своих пьес. Ну, допустим, издательства делали это тайно от него. Ведь чего только не было в проклятую застойную эпоху! Возможно, кто-то и миллионером стал за счет тайных изданий пьес Шатрова. Ox, возможно!"22
Это не просто шпилька, подпущенная в пылу полемики. Изображая себя жертвой застоя, М. Шатров заведомо перебрал. Уместно, однако, напомнить, что статья Бушина опубликована в том же журнале, где всего двумя месяцами раньше изображал себя жертвой застоя В. Пикуль, у кото-рого для этого еще меньше оснований. Но своя логика тут тоже есть то, что позволено "патриоту", не позволено жидо-масону.
Сопоставляя тексты Шатрова с документами, Бушин с успехом доказывает, что стремление к исторической правде как раз и не является сильной стороной драматурга.
"У М. Шатрова получается, что Сталин ни с того ни с сего нагрубил жене Ленина, бесцеремонно и беспричинно вторгся в ее личную жизнь, — именно это автор хочет закрепить в сознании читателя своей статьи. И он стремится к достижению цели с помощью множества умолчаний и усечений.
Во первых, скрыт тот факт, что Сталин нагрубил Крупской по телефону, а не публично, не при людях. Все-таки это не одно и то же. Другим же стало известно об инциденте от самой Крупской.
Во вторых, не сказано о том, что специальным постановлением пленума ЦК от 18 декабря 1922 года на Сталина была возложена персональная ответственность за соблюдение режима, установленного врачами для больного Ленина.
В-третьих, ничего не говорится о состоянии больного в эти дни, а оно было очень тяжелым и все ухудшалось. Достаточно сказать, что 16 декабря произошел сильный приступ, а в ночь с 22 на 23 декабря, как раз через несколько часов после роковой диктовки, записанной Крупской, наступил паралич правой руки и правой ноги. И вот в такой то момент Сталин узнает: вчера Ленин работал! И помогала ему Крупская!
Разумеется, грубость остается грубостью, но во всяком случае из приведенных соображений стано-вится ясно, что Сталин допустил ее, движимый не какой-то личной страстью и мелким собственным инте-
233
ресом, а ответственностью, возложенной на него партией за здоровье и лечение Ленина, и расценивать это как вторжение в личную жизнь нет оснований. К тому же это еще не все.
В четвертых, М. Шатров умолчал о том, что Сталин попросил Крупскую забыть о его грубости (и скорее всего сделал это сразу же, по телефону), из чего следует, что он, по меньшей мере, сожалел о происшедшем.
В пятых, нет ни слова о том, что Ленин был недоволен своим письмом Сталину с предложением извиниться и с угрозой разрыва, что колебался. Действительно, шуточное ли дело: глава правительства ставил в этом письме вопрос о воможном разрыве отношений с Генеральным секретарем правящей партии не по идейным, политическим или хотя бы деловым причинам, а по личному, семейному поводу!"23
Бушин показывает, что, стремясь взвалить на Сталина ответственность за все преступления коммунистической власти, Шатров непомерно преувеличивает его расхождения с Лениным. Ника-ких козней против Ленина Сталин не строил, инцидент с Крупской был незначительным эпизо-дом, и если он и взволновал Ленина, то Крупская виновата в этом больше, чем Сталин. Во всем этом критик, конечно же, прав.
Беды, принесенные России большевизмом, связаны не с тем, что Сталин объегорил Ленина и его соратников. Беда в самой природе режима, установленного в результате насильственного захвата власти и стремления удержать ее любой ценой. Шатров не хочет этого признать. Он противопоставляет Сталина Ленину, а теперь, когда стало можно, и всем другим лидерам партии: Троцкому, Бухарину, Зиновьеву, игнорируя тот факт, что хотя они разнились характерами, темпераментом, эрудицией, но все они исповедовали одну мораль и одну идеологию
"При одном упоминании имени Сталина, — иронизирует Бушин, — некоторые авторы, порой даже весьма сообразительные и осведомленные, просто теряют способность к размышлению и ананализy, у них отшибает разум".24
Однако, уличая Шатрова в передержках, сам Бушин стремится вовсе не к правде. Выгоро-дить Сталина, вновь поставить его
234
на пьедестал, вернуть ему престиж "продолжателя дела Ленина", а ужасы большевизма приписать иудо-масонскому заговору, да записать в заговорщики самого Шатрова — такова сверхзадача критика. Со сладострастием нанизывая имена евреев, чьи образы Шатров якобы "утеплил", В. Бушин ставит над "и" жирную точку:
"Увы, одна из причин невозможности для М. Шатрова следовать своим собственным девизам — это, как мы видели, его национальное пристрастие" (Курсив мой — С. Р.). 25
Разделавшись с М. Шатровым, В. Бушин переходит к А. Рыбакову.
"Кстати говоря, — язвит критик, насколько шире в данном вопросе Анатолий Рыбаков! В его "Детях Арбата" буквально клокочет интернационализм. Это видно даже из простого перечня персонажей, так или иначе фигурирующих в романе: грузин Сталин и еврей Троцкий, латыш Рутзутак и еврей Зиновьев, опять грузинЛоминадзе и еврей Каганович, русский Будягин и еврей Рязанов, латыш Янсон и еврей Столпер, украинец Криворучко и еврей Соловейчик, эстонец Арво и еврей Липман, азербайджанец Шамси и еврей Либерман, армянин Азизян и еврей Лившиц, полька Глинская и еврейка Роза Полужан, армянка Ашхен Степановна и еврейка Софья Александ-ровна, татарка Зида и еврейка Фрида, "человек неясной националь-ности" Чер и человек вполне ясной национальности Шапиро, еврей Сольц, "похожий на Эммануила Ласкера", тоже еврея, и т. д. Какое богатство! Какое разнообразие! Какой явный интернационализм!"26
Это сказано не один на один, не по телефону. Это — публично, тиражом в несколько сот тысяч экземпляров. Так издевается над целым народом самый талантливый погромщик в современной советской литературе.
Почему — над народом? Да потому, что дело тут не в Рыбакове и его книге. Насколько мало интересует Бушина истинное содержание романа, видно из того, что наряду с перечисленными им партийными лидерами в нем проходят и Киров, и Орджоникидзе, и Жданов, и Бухарин и многие другие. Киров, к примеру, одна из ключевых фигур, тогда как Каганович упоминается мимоходом, и в крайне негативном контексте. Не гово-
235
рю уже о главных героях повествования, самих "детях Арбата" Саша Понкратов, Лена Будягина, Нина и Варя Ивановы, Юра Шарок, да и многие другие персонажи, чьи судьбы в центре внимания автора, Бушиным не упомянуты. А ведь все они русские! Да и из чего критик заключил, что Софья Александровна и ее брат Марк Рязанов — евреи? Никакими специфически еврейскими чертами автор их не наделил, фамилия у них русская. Неужели столь глубокий вывод критиком сделан только из того, что евангельское имя Марк в России чаще встречается у евреев, нежели у русских?