противостояние рабству — такая же константа русской истории, как и само рабство, так что Гроссман нарисовал одностороннюю картину. Но где же здесь "фобия", то есть "страх" и "ненависть", как Шафаревич переводит это понятие? Как можно не видеть, что рассуждения Грос-смана о русской несвободе, породившей Ленина и Сталина, пропитаны не страхом или ненавис-тью к России, а болью за нее! Тем более, что эти рассуждения приписаны русскому человеку, отбывшему тридцатилетнюю каторгу ГУЛАГа и полюбившего женщину, которая поведала ему о пережитых ужасах сталинской коллективизации и искусственного голода. Биография героя, кажется, дает ему право и на не очень взвешенные суждения о причинах народных страданий.
Однако "фобия" тут несомненно присутствует. Шафаревич замечает, что "ненависть к одной нации, скорее всего, связана с обостренным переживанием своей принадлежности к другой".5 Согласиться с этим утверждением как с некоей объективной истиной я никак не могу. Полагаю обратное: обостренное переживание своей принадлежности к определенной нации вызывает у большинства людей (если они не заражены нацистскими предрассудками) сочувствие и стремле-ние понять аналогичные чувства представителей других наций. Тем более не могу применить эту формулу к Василию Гроссману: еврей, ассимилированный в русской культуре, он не мог обострен-но переживать свою принадлежность к одной нации, так как фактически принадлежал к двум.
Однако процитированное утверждение Шафаревича — не случайная оговорка. Оно является центральным для его труда, к нему сходятся и от него расходятся все его выкладки. Не неся в себе объективной истины, оно несомненно несет истину субъ-
247
ективную. Это лично для Шафаревича обостренное чувство принадлежности к русскому народу неотделимо от ненависти к евреям, как северный полюс магнита неотделим от южного.
"Есть только одна нация, о заботах которой мы слышим чуть ли не ежедневно, — возмущается Шафаревич в "Русофобии". — Еврейские национальные эмоции лихорадят и нашу страну, и весь мир, влияют на переговоры о разоружении, торговые договоры и международные связи ученых, вызывают демонстрации и сидячие забастовки и всплывают чуть ли не в каждом разговоре. "Еврейский вопрос" приобрел непонятную власть над умами, заслонил проблемы украинцев, эстонцев, армян или крымских татар. А уж существование "русского вопроса", по-видимому, вообще не признается".6
Читать такое в 1989 году было несколько странно, но ведь написана книга была тогда, когда евреи действительно громче других выражали недовольство своим положением. Были ли у них для этого основания, или они просто выдумали свои проблемы, чтобы заслонить ими проблемы украинцев, эстонцев и других, Шафаревич не обсуждает, и мы тоже углубляться в эту тему не будем. Отметим только, что сегодня положение иное. Почти во всех советских республиках — союзных и автономных — созданы национальные фронты, требующие независимости и других прав для своих народов. Кому же, как не автору процитированных строк, приветствовать эти движения! Но вот что говорит о них Шафаревич, отвечая корреспондентам "Книжного обозрения":
"Большинство национальных течений обьединяет одно — их резкость, агрессивность. Если взять высказывания каких-нибудь из прибалтийских организаций и, скажем, "Памяти", и заменить только назва-ние одной национальности на другую, то получится по сути одно и то же".7
Так ли это? Информация о том, что происходит в Прибалтике и в связи с ней, до нас доходит в основном в отражении центральной советской прессы. Доверять ей опасно, как и любой инфор-мации, почерпнутой не из первых рук. Но вот я получил интереснейший подарок: три номера эстонского журна-
248
ла "Радуга" на русском языке за 1989 год. В одном из номеров, наряду с другими материалами, помещена подборка писем из самых разных городов Советского Союза. Авторов объединяет то, что почти все они, не будучи эстонцами, прежде жили в Эстонии и с большим интересом следят за событиями в республике. Вот несколько высказываний, отражающих их отношение к националь-ному движению эстонцев.
"Я люблю Таллинн. Но, Боже мой, как наш город изменился за последние годы! Город заимствует худшие черты русской провинции. Никогда раньше я не слышал на улицах и даже в магазинах такого коли-чества отборного русского мата, никогда раньше не видел на улицах столько мелкого мусора... Меня такие вещи оскорбляют, что же говорить о тех людях, на глазах у которых происходят эти перемены к худшему. Таллинн — город-музей, и за свою многовековую историю такого отношения не заслужил" (С. Павлухин, водолаз, Николаевск-на-Амуре).
"Эстония мала территориально. Народ ее малочислен. Но это именно народ, НАЦИЯ, истинно пекущаяся о своем культурном, экономическом и политическом состоянии... Я преклоняюсь перед Вами и молюсь за Вашу победу. Ибо Ваша победа означает сейчас победу светлой человеческой нравственности и добрых чувств над серостью, посредственностью, бездуховностью и безыдейностью. Ваша победа — победа человеческого разума над безрассудством". (С. Богомолец. Киев).
"Эстонцам русские не враги, у нас общий враг. Это сталинщина, презрение к "нацменам", бескульту-рье, чиновники, аппарат партии и Советов. Контроль за их деятельностью, воспитание народа в истинно братском духе взаимопомощи и суверенности для любого национального меньшинства (в том числе и русского в Эстонии), стремление к разумным компромиссам, а не к конфронтации — вот те условия, при которых выиграют все. Я тоже за русский национальный флаг на Моссовете, но не в духе общества "Память". Не поймите меня превратно, я ни в коем случае не берусь Вас поучать. Делайте, как считаете нужным. Но хватит уже крови. Хватит. Реформы — да, революции — нет. Не должен брат резать брата. И делить нам нечего. Если будет хорошо в Эстонии, Калуге и Оренбурге, лучше станет и в Москве" (М. Буканов, Москва).8
Можно было бы продолжить выписки, но и приведенных довольно, чтобы показать, как относятся многие русские люди к
249
национальным движениям в Прибалтике. А ведь это не "малый народ", состоящий будто бы из евреев и еврействующих интеллигентов, которые, по теории Шафаревича, всеми фибрами души ненавидят Россию, и готовы ей пакостить хотя бы и с помощью эстонцев. Это голоса того "боль-шого народа", чьим глашатаем считает себя Шафаревич.
А может быть, все как раз наоборот? Может быть, именно интеллигенты-западники (русские, евреи, эстонцы и т. д.) как раз и представляют подлинные интересы России, ибо они зовут ее к демократии, к свободе, к подлинному национальному возрождению. А Шафаревич и его едино-мышленники как раз и представляют "малый народ" озлобленных сектантов. Они-то и есть русофобы. Не тот враг России, кто напоминает о ее рабстве в прошлом, а тот, кто сегодня, в столь ответственный период ее истории, готовит ей рабское будущее.
Чего они кочат?
— Так был 1937 год или нет?
— Небыло, сынок. Но будет.
3. Паперный
Самое большое негодование вызывает у Шафаревича утверждение, что для России (как и для любой другой страны) возможен лишь один из двух типов общественного и государственного устройства: демократия или тоталитаризм. Он, правда, оговаривается, что не против демократии, а лишь против демократии "западного образца". Но Ленин и Сталин тоже выступали не против де-мократии вообще, а против "буржуазной" (то есть западной) демократии, обещая создать лучшую, свою, социалистическую. Во что это вылилось, слишком хорошо известно.
Западная демократия (утвердившаяся, между, прочим, и на Дальнем Востоке) тем и привле-кательна, что не нивелирует национальных особенностей, а напротив, служит основой для свободного развития любой нации. И институты каждая страна
250
вырабатывает по своему вкусу и нраву. В Великобритании, Швеции демократия превосходно ужи-вается с монархией. ФРГ устроена по принципу федерации автономных земель, а Соединенные Штаты — федерации штатов. В каждой демократической стране можно найти массу особенностей, связанных со своеобразием ее исторического опыта, и никому в голову не приходит, что демокра-тия может подрывать национальную самобытность. Общее между демократическими странами лишь то, что все граждане в них свободны, наделены гарантированными правами, имеют возмож-ность участвовать в решении местных и общегосударственных вопросов непосредственно или через своих избранников.
Почему такой путь не подходит для России, Шафаревич не объясняет, но упорно твердит свое:
"Народ пойдет по пути, который он сам выработает и выберет (конечно, не при помощи тайного голосования, а через свой исторический опыт)".9
Замечание в скобках особенно примечательно, в нем-то и зарыта собака! Радетель "большого народа" не хочет дать этому народу право выражать свою волю. А вдруг, в самом деле, большой народ проголосует за "малый", то есть именно за сторонников демократии, как это и произошло при выборах народных депутатов — во всех тех местах, где народ действительно имел возмож-ность выбирать!10 Опираясь на "исторический опыт", Шафаревич и его сторонники сами желают определять, кто является представителем большого народа, а кто — только "малого". В этом, очевидно, и состоит тот третий путь, на который они толкают Россию. Но ведь это мы уже проходили бессчетное количество раз! Исторический опыт в этом отношении у России, что и говорить, богатейший.
Объявляя русофобией всякое упоминание о рабском прошлом России, радетели большого народа стремятся загнать его, а заодно, естественно, и украинцев, эстонцев, армян, в новое рабство. Так и во времена Брежнева, взяв курс на ресталинизацию, власти прежде всего стали вытравлять из народного сознания всякую негативную информацию о Сталине и его преступ-лениях.
251
Эта идеология нашла свое наиболее полное отражение в знаменитом романе В. Кочетова "Чего же ты хочешь", высмеянного в остроумной пародии Зиновия Паперного. Мысль пародии проста: замалчивать трагедию 1937 года