"Какой-то тип вещает мне / с акцентом в каждой вещей фразе / всю правду о моей стране, / как будто я живу на Марсе, — / возмущался поэт, и продолжал. — / И я задумываюсь сам, / почти что в голос завывая: / всем этим мертвым голосам / зачем душа моя живая?"
Не в силах перенести "типа с акцентом", поэт взывает к тени изобретателей радио, Попова и Маркони, но в этом месте его стихи двоятся:
О чем заботился Попов, О чем заботился Попов,
когда ночей не спал Маркони — когда ночей не спал Маркони
— не о смутьянах в Лиссабоне, не о злодеях в Лиссабоне,
не о фашистах в Пентагоне, — не о евреях в Пентагоне, —
о судьбах бедных моряков.26 о судьбах бедных моряков.27
Зачитав оба варианта, я задал вопрос:
"В каком из этих двух вариантов было вмешательство цензуры? Поскольку цензура очень мешает работать советским писателям, то я хочу знать, что на что заставили поменять господина Куняева — фашистов на евреев или евреев на фашистов?"
Не отвечая по существу, Куняев попытался парировать встречным вопросом.
— Это не вы автор статьи "Десант советских нацистов в Вашингтоне"? — он поднял со стола ксерокопию моей статьи из "Панорамы". — Это вы, да? Значит в ответ на мое "фашисты в Пентагоне" вы пишете "нацисты в Вашингтоне"? Да? Ну, хорошо.
288
— Я вас называю нацистами, потому что вы — нацисты, а вы нас называете фашистами, потому что мы — евреи. В этом разница, — сказал я.
Конечно, я задал свои вопросы не для того, чтобы получить ответы. Что мне до того, вмешивалась ли цензура в поэтическую кухню Куняева, или он по собственному побуждению совершенствовал свои вирши в натужных поисках внешних и внутренних рифм. Я лишь хотел показать, что человек, выставляющий себя сторонником национального возрождения России, готов на любую гнусность, чтобы возбудить в своих читателях расовую ненависть. Кстати замечу, что нацистами, расистами, фашистами Куняева и его сторонников давно уже называют многие органы советской печати. Я лишь повторил то, что до меня писали другие.
Дальнейший пространный ответ Куняева я приводить не буду. Желающие познакомиться с ним, могут найти в "Новом русском слове"28 почти стенографический отчет о семинаре. Кстати, из отчета видно, что участники встречи не ответили прямо ни на один вопрос. Хотя изворачивались и лгали умело. Так, по поводу репродукций из "Молодой гвардии", Павел Горелов сказал:
— Я хочу подчеркнуть (в связи с некоторыми посматриваниями на меня), что никакого отношения к журналу "Молодая гвардия" я не имею. Что касается главного редактора журнала "Молодая гвардия", то это номенклатура ЦК КПСС. Это совершенно пещерный человек, отличаю-щийся дремучим невежеством, основной принцип которого остался тем же с 1917 года: булыжник — оружие пролетариата. Таким образом, он очень выгоден тем, у кого в руках давным-давно не булыжники. Что касается комсомола, под крышей которого якобы существует этот журнал, то есть решение о снятии его (очевидно, решение комсомола о снятии главного редактора — С. Р.) с поста главного редактора, которое в течение полутора лет не могут выполнить.
Эти слова были встречены весьма одобрительно, что и понятно: оратор решительно отмеже-вался от антисемитского журнала, назвал главного редактора пещерным человеком, и даже в ЦК партии не побоялся кинуть камешек. Между тем, напрашивался
289
вопрос, которого, к сожалению, никто не задал: почему Горелов делает такие заявления в Америке, но помалкивает в России? Если "пещерный" журнал так неудобен патриотам и только компроме-тирует их, то почему Горелов не опубликовал ни одной критической статьи в адрес хотя бы одной публикации этого журнала? И кого он имеет в виду под теми, кому этот журнал "выгоден" и "у кого в руках давным-давно не булыжники"? Как ни крути, а снова выйдешь на "малый народ" или на "масонов и сионистов" — не знаю, какую терминологию предпочитает данный оратор.
Тему, между тем, стал развивать Олег Михайлов:
— Я еще хочу добавить два слова господину Резнику. Никто из сидящих за этим зеленым столом не является автором журнала "Молодая гвардия".
Тут уж я не мог молчать, и, нарушая все писанные и неписанные правила, принятые на академических семинарах института Кеннана, перебил оратора:
— Простите, но это ложь. В том же номере "Молодой гвардии", где опубликованы репро-дукции, помещена большая статья Станислава Куняева.
Я хотел добавить, что добрая половина постоянных авторов "Нашего современника" печатается в "Молодой гвардии" и наоборот. Я хотел назвать романы Валентина Пикуля и статьи Владимира Бегуна, которые с особой прямотой и наглостью артикулировали концепцию "сионист-ско-масонского заговора против России" — один в псевдохудожественной, а другой в псевдонауч-ной форме. В последние годы оба автора печатались именно в этих двух журналах. Однако Куняев поспешно меня перебил:
— Эта моя статья называется "Тоталитарное и человеческое", — торопливо заговорил он, — и эта статья против тоталитаризма, начиная с первых лет возникновения советской власти...
Конечно, он снова врал. Не против тоталитаризма направлена его статья, а за тоталитаризм, только не коммунистический, а нацистский. Достаточно сказать, что в этой статье Куняев с упоением вспоминает, как добивал поверженных метропольцев. Только из нее я узнал об этом потрясающем его по-
290
двиге. Оказывается, когда литературные унтерпришибеевы (во главе с оберпришибеевым Фелик-сом Кузнецовым) развернули погромную кампанию против альманаха "Метрополь", Куняев и другие самоназначенные патриоты стояли в стороне, выжидая, чем кончится дело. А вот когда расправа произошла, когда метропольцы были официально осуждены и раздавлены, Куняев написал "Письмо в ЦК КПСС". Зачем?
"Я решил воспользоваться ситуацией, — объясняет он, — и написал свое размышление о "Метропо-ле", о сочинениях, помещенных в нем, о завуалированных и явных русофобских и сионистских мотивах альманаха" (Курсив мой. — С. Р.).29
Так он бил лежачих. Добивал поверженных и униженных своих литературных собратьев. И ведь хватило наглости все это написать и опубликовать теперь, в эпоху гласности, в 1990 году. Признаться, мне давно не приходилось видеть, чтобы человек с таким циничным упоением воспевал собственное доносительство.
Впрочем, Куняев не был бы Куняевым, если бы тут же, в этих же строках не струсил и не слукавил. Он объясняет, что свое письмо "пустил по рукам", а в ЦК отправил его для проформы, чтобы "не сгореть до тла". Однако его вызвали "на ковер" и предложили умерить пыл. В результа-те он тоже "пострадал" за "Метрополь": лишился весьма хлебного поста секретаря Московской писательской организации.
Кстати, представляясь в начале встречи, он об этой своей работе не сказал ни слова. Снова врал, уверяя, что никогда не имел никаких должностей, только вот недавно, уступив давлению друзей, взвалил на себя журнал.
И этот изолгавшийся человек мнит себя поэтом! Но поэзия, как и всякое творчество, — это стремление к правде. Вне правды нет поэзии. Если у Куняева когда-то были зачатки таланта, то их давно выела ложь.
Ржа ест железо, вша ест тело, а лжа — душу. Так говорит пословица.
291
Путь, залитый кровью
В декабре 1989 года мне довелось провести два вечера с известным советским поэтом стар-шего поколения. В прежней жизни мы не были знакомы, поэтому меня удивил его неожиданный звонок. Оказалось, что он читал мои книги, и, оказавшись в Вашингтоне, хочет познакомиться.
...По старой московской привычке мы сидели на кухне, пили водку и разговаривали обо всем на свете. Поэт рассказывал о поездке по Америке, о митинге общества "Память" на Красной площади, о котором знал во всех подробностях от случайно оказавшегося на нем Евтушенко, о Библии, о славянофилах. Он оказался широко образованным человеком, что не так уж часто бывает с поэтами. Он немало повидал на своем веку, а еще больше прочитал и передумал. Большой, мудрый, серьезный человек, он время от времени перебивал течение собственного рассказа и говорил с неожиданно детской обидой в голосе:
— Одного не могу понять, что произошло с Куняевым?
На это я отвечал, что ничего загадочного с ним не произошло. Я рассказал об академике Понтрягине, гениальном слепом математике, который в годы гонений на космополитов как мог выручал евреев, а в семидесятые годы яростно и с немалым успехом изгонял их из советской математики, что и считал своей самой главной заслугой перед наукой. Я рассказал, что знаком с другим математиком, который в шестидесятые годы был дружен с Игорем Шафаревичем и отша-гал с ним не один десяток километров по московским улицам, беседуя на самые разные темы. "Это был необыкновенно умный, образованный, широко мыслящий человек, и, конечно, никаких признаков шовинизма в его взглядах не было". А разве в первых произведениях Солженицына — в "Иване Денисовиче", или в "Раковом корпусе", или в "Матренином дворе" — можно было угадать хотя бы зачатки тех взглядов, которые нашли свое выражение в столыпинских главах "Августа четырнадцатого"? А повести и романы Валентина Распутина — разве в них есть что-либо, похожее на то, что он пишет и говорит сегодня?
292
Тотальное банкротство коммунистической идеологии привело к тому, что интеллигенция раскололась на два лагеря. Одни стали связывать все свои надежды с демократией, они ориентиро-ваны на Запад, на плюрализм, на гуманизм, на свободное предпринимательство. Другие во всем этом видят исчадье зла, "чужебесие", гибель России. Они стремятся сохранить "морально-полити-ческое единство" народа, то есть надеть на Россию новую узду, так как коммунистическая ее уже удержать не может. Их ставка — ненависть. Прежде всего, к евреям, хотя и не только к ним. Примкнув к этим "патриотам", Куняев уже не властен над собой, его увлекает все дальше общий поток...