К этому времени Бразуль-Брушковский объединился с Красовским. После первоначального недоверия он стал сотрудничать и с Махалиным, а затем свел его и с Красовским. Признание Сингаевского в присутствии двух свидетелей — это и было то прямое доказательство, которого так не хватало.19
Второе заявление Бразуль-Брушковского
Объединив усилия, частные детективы пришли к тому же выводу, к которому задолго до них пришел жандармский пол-
31
ковник Иванов. Разница состояла в том, что частное расследование велось с целью раскрытия истины, тогда как жандармское управление вело его для того, чтобы скрыть. Фабрикуя ложное обвинение против Бейлиса, власти в то же время должны были знать правду, чтобы стряпать ложь возможно правдоподобнее. И они узнали её. Потому они и пренебрегли первым заявлением Бразуль-Брушковского: будучи плодом заблуждения, оно было для них не опасно. Однако, когда Бразуль выступил с новыми разоблачениями и назвал истинных убийц Ющинского: Веру Чеберяк, Петра Сингаевского, Бориса Рудзинского и Ивана Латышева — власти вынуждены были с этим считаться. Вся искусственно сооружаемая конструкция ритуального обвинения рассыпалась; переданное в суд дело пришлось отозвать и направить к доследованию.20
За бескорыстные поиски правды частные детективы жестоко поплатились. Караева отпра-вили в ссылку в Енисейскую губернию. Бразуль впоследствии получил год тюрьмы: он, якобы, не снял шляпу при исполнении гимна "Боже, царя храни" и был осуждён за "оскорбление величест-ва". Провёл несколько месяцев за решёткой и Красовский, и даже во время суда над Бейлисом, когда он давал убийственные для обвинения показания, к нему на квартиру нагрянули с обыском.
Совершенно иначе отнеслись власти к убийцам Ющинского — Ивану Латышеву, Борису Рудзинскому и Петру Сингаевскому. Чтобы снять с себя обвинение в убийстве, они явились с повинной и заявили, что вечером того самого дня, когда был убит Андрюша, они ограбили на Крещатике магазин оптических товаров. Они считали, что это признание обеспечит им алиби. Однако, по делу об ограблении магазина их не привлекли, следствие даже не было начато.
По-видимому, никакого ограбления вообще не было, но если и было, то поздно вечером, а убийство — около полудня, так что алиби это ограбление, в сущности, не давало. На суде над Бей-лисом неблаговидную задачу выгородить убийц взяли на себя прокурор Виппер и "гражданские истцы": член Государственной Думы Георгий Замысловский и присяжный поверенный, он же известный теоретик антисемитизма, Алексей Шмаков. По их
32
логике, к грабежу магазина бандиты должны были тщательно готовиться; на то, чтобы в тот же день совершить убийство, у них не могло быть времени.
Сами бандиты были менее находчивы. Иван Латышев, попавшись на другом преступлении, на допросе стал давать откровенные показания по делу Ющинского. Спохватившись, он понял, что наговорил лишнее. Не подписав протокола допроса, он подошел к окну — якобы выпить воды... и неожиданно выбросился из него. Кабинет следователя находился на четвёртом этаже, преступник разбился насмерть.
Сингаевский и Рудзинский, тоже попавшиеся на различных ограблениях, в судебный зал во время процесса Бейлиса были доставлены под стражей, но давали показания в качестве свидете-лей; при перекрёстном допросе, особенно при очной ставке с Махалиным, они растерялись. Сингаевский отрицал, что сам рассказывал Махалину об убийстве, но держался так неуверенно, что зал затаил дыхание. Казалось, ещё секунда — и он признается в убийстве перед всем миром. Но тут заговорил Замысловский и буквально заткнул рот убийце, как раньше Вера Чеберяк закрывала поцелуями рот своему умиравшему сыну.
Можно было не сомневаться, что если бы вслед за Махалиным на очной ставке с Сингаев-ским выступил и Караев, преступник не выдержал бы. Однако Караева на суде не было. Сослан-ный в Енисейскую губернию, он не только не был доставлен в суд, как того требовал закон, но по тайному приказу из Петербурга был арестован в месте ссылки, дабы не мог бежать из нее и самовольно приехать в Киев.
Секретный приказ об аресте Караева исходил от министра внутренних дел Николая Алексеевича Маклакова. Вместе с министром юстиции Щегловитовым Маклаков чинил прямое беззаконие, чтобы не допустить разоблачения истинных убийц Ющинского.
А в это самое время, в зале суда, пятеро защитников Бейлиса вели героическую борьбу за раскрытие правды. Возглавлял бригаду защитников член Государственной Думы Василий Алексеевич Маклаков, родной брат министра внутренних дел. Трудно было найти более яркое свидетельство того, как глубоко
33
дело Бейлиса раскололо все русское общество, нежели это противостояние двух братьев.
Обвинители и эксперты обвинения
Суд над Бейлисом открылся 25 сентября. После решения процедурных вопросов началось чтение обвинительного акта — одного из самых позорных документов, когда-либо фигурировав-ших в таком качестве.
Поскольку серьезных улик против Бейлиса не было, то все обвинительное заключение было построено на... доказательстве невиновности Веры Чеберяк и ее шайки, а также на клеветнических выпадах против еврейской религии и вообще евреев.21
Правда, прокурор Виппер не раз заявлял, что на данном суде обвиняется не еврейский народ и не еврейская религия, а только один Мендель Бейлис. Но если прокурор, представитель государственной власти, вынужден был делать эти оговорки, то представители гражданского иска не пытались прибегнуть даже и к такой маскировке. Официально они представляли интересы матери убитого мальчика, но ее интересы беспокоили их меньше всего. Идеологи черносотенных организаций ставили целью любой ценой добиться осуждения Бейлиса и всего еврейского народа.
Один из гражданских истцов, Георгий Замысловский, был виднейшим руководителем фракции правых в Государственной Думе — наряду с доктором Дубровиным, Пуришкевичем, Марковым.
Другой гражданский истец, Алексей Шмаков, был не менее известен. Старый юрист, он начал свои поход против евреев еще в 80-е годы прошлого века. Шмаков переводил и комменти-ровал труды немецких антисемитов и сам писал огромные трактаты о вредоносности евреев, об аморальности иудейской религии, о тайном заговоре евреев и масонов против всего человечества. Среди антисемитов он слыл самым крупным знатоком еврейской религиозной литературы, хотя читать на иврите не умел. На самом деле, он был знатоком антисемитской лите-
34
ратуры. Черпая из нее различные мифы о еврейских "злодействах и зверствах", он умел придавать им видимость научной достоверности.
Эти два гражданских истца и обвиняли не только Бейлиса, но и вообще евреев во всех мыслимых и немыслимых злодействах. И, главное — в "употреблении христианской крови".
Не менее важную роль играли в процессе и эксперты, согласившиеся поддерживать обвинение. Один из них, профессор Косоротов, продал свою совесть ученого за четыре тысячи рублей, которые ему были выданы лично начальником Департамента полиции Белецким из особого секретного фонда — две тысячи до и две тысячи после процесса.22 Однако об этом стало известно только после февраля 1917 года, когда были открыты секретные архивы и сам Белецкий дал откровенные показания Следственной комиссии Временного правительства. А на суде профессор Косоротов авторитетом ученого-медика подтверждал, что убийство Ющинского могло иметь ритуальный характер.
Другой эксперт обвинения, профессор Сикорский, психиатр, вообще не касался научных проблем, связанных с его специальностью. Выступление на суде он использовал для произнесения зажигательной антисемитской речи.23 Защитники пытались протестовать, но Сикорский, поощря-емый председателем суда Ф. Болдыревым, договорил до конца и произвел вполне определенное впечатление на присяжных.
Однако наиболее важной была религиозная экспертиза, ибо именно специалисты по еврейской религии должны были дать ответ на центральный вопрос: предписывает ли иудаизм употребление христианской крови или нет.
Среди православных богословов не нашлось ни одного авторитетного человека, который согласился бы поддержать кровавый навет. Пришлось прибегнуть к услугам католика, ксендза Пранайтиса, да и того удалось отыскать только в Ташкенте, куда он был сослан за какие-то темные махинации.
Ксендз Пранайтис и оказался тем человеком, который осмелился под присягой, на глазах всего мира, пристально следившего за процессом, возводить кровавый навет на целый народ.
35
Пранайтис приводил такие цитаты из Талмуда, изкоторых следовало, будто евреи — враги всего человечества, будто они ненавидят христиан и ежедневно проклинают их в своих молитвах, будто их религия позволяет и даже предписывает им обманывать христиан, всеми правдами и неправдами захватывать их имущество, быть клятвопреступниками, лицемерами и, наконец, будто при многих иудейских обрядах, а особенно при изготовлении пасхальной мацы, им необходима христианская кровь, которую они добывают, убивая младенцев.
Защитники попросили Пранайтиса указать, в каких именно трактатах Талмуда имеются приводимые им цитаты. На это эксперт ответил, что не взял с собой своих записей, а по памяти ссылки делать не может. Тогда защитники предоставили ему Талмуд, с тем, чтобы он отыскал и перевел цитаты. Пранайтис ответил новой уловкой: приведённые им места имеются-де не во всех изданиях Талмуда, а только в некоторых, очень редких, достать их невозможно (он назвал издания 300-летней давности). Однако защита, под смех зала, ответила, что у неё есть и эти издания, и Пранайтис оказался припертым к стене. Лицемером, клеветником и клятвопреступником предстал перед присяжными (и перед всем миром) он сам.
Обвинители пытались протестовать против того, что защита "устраивает экзамен" эксперту. Но эти протесты вряд ли могли изменить сложившееся впечатление. Понимая это, Шмаков сам устроил экзамен Пранайтису. Мобилизовав все свои, надо признать, обширные знания в области антисемитизма, он стал задавать Пранайтису бесчисленные вопросы, построенные по одному типу: