— Но ты же сам видел со стороны, когда мы это на стене в Городно проделывали, — удивился Константин. — Если медные листы до блеска начистить, то они почти как зеркало действуют и пламя отражают — будь здоров, если под правильным углом их разместить. Поверь, ни один из рыцарей не усомнился, что ты прямо в огонь ушел.
— Ну уж, — фыркнул польщенный Вячко и поинтересовался: — А теперь мне можно на стену?
— Снова за свое, — всплеснул руками Константин. — А наш уговор как? Я понимаю, что очень хочется, но пока надо потерпеть. Мы свое слово держим твердо. Обещали тебе, что за каждого нашего воина мы десять жизней у рыцарей отнимем, — пожалуйста.
— Даже с лихвой, — кивнул удовлетворенно Вячко, и лицо его озарилось мстительной улыбкой. — У нас всего-то пяток погиб, а у них, поди, сотни две уже в ад отправились.
— Ну вот. Тогда уж и ты держи свое слово. Не время тебе живому появляться. К тому же недолго осталось. Завтра, на худой конец послезавтра, но они переговоры обязательно затеют. Коль не удалось нас силой одолеть, непременно попытаются взять хитростью.
— Мне бы тоже хотелось епископу глянуть в зенки его лживые, — вздохнул Вячко и покосился на Константина, но тот оставался неумолим.
— Нет, нет и нет, — решительно отрезал он.
— Обманет тебя лиса эта двоедушная, ох обманет, — горестно произнес Вячко.
— Не бойся, — улыбнулся рязанский князь. — Если он что-то и пообещает мне, то я вначале дождусь, пока он это выполнит, а уж потом и свое слово сдержу.
Константин не ошибся. Епископ изъявил желание встретиться уже на следующий день.
Глава 5Переговоры
— Деньги вперед, — заявил монтер, — утром — деньги, вечером — стулья или вечером — деньги, а на другой день утром — стулья.
— А может быть, сегодня — стулья, а завтра — деньги? — пытал Остап.
— Я же, дуся, человек измученный. Такие условия душа не принимает…
Уже через пару минут после начала беседы между князем Константином и отцом Альбертом ливонский епископ уверился в том, что ему ничто не угрожает.
Он с усмешкой вспомнил, как утром чуть ли не на коленях Генрих умолял его отказаться от безрассудной затеи самому сунуть голову в пасть кровожадного дракона.
— Это ловушка, — неустанно твердил он со слезами на глазах. — Ему наплевать на своих людей. К тому же он собирается оставить в закладе лишь трех человек. Да он тридцать три бы отдал, лишь бы ты сам к нему пришел. Проголодается у себя в замке — сам к нам выйдет.
— Неизвестно, когда это произойдет, а мы уже проголодались, — заметил епископ. — Так что иного выхода я не вижу. Да и напрасно ты перепугался. Вспомни-ка все наши переговоры с Владимиром Полоцким. Тот ведь тоже был весьма зол на меня и моих людей. А что вышло?
Генрих в ответ только тяжело вздохнул. На этот убийственный довод возразить было нечем. Действительно, десять лет назад при личной встрече с полоцким князем его учитель так умело повел переговоры, что Владимир, настроенный поначалу весьма решительно, не просто пошел на некоторые уступки. Он даже согласился на чрезвычайно выгодный не для себя, а для Риги торговый договор, который открывал немецким купцам водный путь по Двине, причем не только в Полоцк, но и в Смоленск. Помимо того они получили и немало пошлинных льгот.
Полоцкий князь добился лишь обещания епископа ежегодно вносить установленную плату за всех бывших данников. Таким образом получалось, что князь и впредь отстраняется от сношений с коренным населением.
Более того, отец Альберт, не иначе как с божьей помощью, сумел так обольстить Владимира, что русич даже послал ему ратную помощь для войны с эстами.
А взять второе их свидание, которое состоялось два года спустя в Гернике, когда полоцкий князь рвал и метал, требуя от епископа обещанных ратей против литовцев и дани с ливов.
Конечно, тогда отцу Альберту во многом помогли два посредника: Иоанн, пробст рижского собора Святой Марии, и бывший псковский князь Владимир, к тому времени давно живший в Риге у своего зятя Дитриха, который доводится ливонскому епископу родным братом. С этим никто и не спорит — и впрямь помогли. Но все-таки основную роль в успешном завершении переговоров сыграл именно отец Альберт, закончив их на триумфальной ноте — добился права свободного плавания по Двине и вынудил полоцкого князя добровольно отказаться от взимания дани с ливов.
— Убежден, что господь, пребывающий в душе моей, и ныне возможет одолеть все козни схизматиков, — уверенно заявил епископ Генриху.
— А если… князь Вячко сам явится? — затаив дыхание, спросил тот.
Епископ задумался, но потом с показной уверенностью ответил:
— Привидения ходят только по ночам, а не при дневном свете. К тому же я ему ничего дурного не сделал, не за что ему мне мстить.
В ответ Генрих только недовольно засопел, выражая таким образом свое молчаливое несогласие с последней фразой учителя.
«Уж передо мной мог бы и не кривить душой, — обиженно подумал он. — Ты еще скажи, что и князю Всеволоду из Гернике ты ничего плохого тоже не сделал. Так только, город спалил и полон взял, да его семью в придачу. Словом, сущие пустяки».
Почувствовав скрытое несогласие, епископ назидательно добавил:
— И вообще, как он может причинить вред духовной особе?
Немного помедлив, он добавил задумчиво:
— Да и привидение ли это? Уж очень много всякой чертовщины творится у этого замка. Если бы что-то одно, то я бы еще поверил, а все разом… Так не бывает.
Оставив озадаченного молодого священника размышлять над этим, отец Альберт легко поднялся со своей низенькой скамеечки и вышел из шатра, невольно зажмурив глаза от брызнувшего в глаза жаркого июньского солнышка.
— Эх, жаль только, что про ослика я не подумал, — вздохнул он сокрушенно, взбираясь на невысокого конька, который то и дело недовольно фыркал и мотал головой.
Мост приветливо опустился еще задолго до того, как епископ со своей небольшой свитой подъехал к нему.
«То ли хочет показать, что не боится, то ли решил лишний раз свое доверие мне выказать», — подумал отец Альберт.
Уже находясь на середине моста, он обернулся назад и взмахнул рукой, то ли приветствуя свое войско, то ли прощаясь с ним. Что именно — он и сам толком не понял. Но увиденное бодрости ему не придало. Вся эта армия, насчитывающая более шести тысяч человек, так и оставалась разобщенной и расколотой на три части.
Самая большая, из туземцев, стояла наособицу, скучившись на правом крыле. Центр заняли горделивые рыцари ордена. Было их немало. При всей своей неприязни к епископу магистр Волквин и его помощник Рудольф собрали под Кукейносом изрядное количество своих воинов — более восьмисот человек. Примерно столько же было собственных рыцарей епископа. Хотя нет. Столько же, это если приплюсовать к ним еще и рижских горожан.
В душе епископа вновь колыхнулось беспокойство. Редко в каком замке в эти дни оставалось больше десятка рыцарей. В основном же пять-шесть, от силы семь-восемь. Стоило тем же семигаллам из Терветена, так и не покорившимся до конца, поднять мятеж, как их предводителю Вестгарду[45] вполне удастся захватить несколько замков. Попробуй тогда выкурить их оттуда.
Вот он, наглядный пример перед глазами. Проворонили Кукейнос, причем самым бездарным образом, а теперь что с ним делать, скажите на милость? Как там сами русичи говорят: близок локоть, да не укусишь — так, кажется? Все правильно говорят. Теперь надежда только на собственное красноречие да на то, что удастся запугать князя. Можно, к примеру, заявить, что они будут стоять здесь хоть до страшного суда, намертво блокировав все подступы. Впрочем, об этом лучше не говорить — уж очень смешно будет звучать. Достаточно вспомнить, что приключилось с рыцарями, которые вознамерились захватить пристань.
Не-ет, тут нужно действовать значительно тоньше и умнее.
«Может, ему выкуп предложить? — подумалось вдруг. — Стыдно, конечно. Получится, что русский князь нас одолел, но ведь так оно и есть. За последние десять лет мы с Волквином не потеряли столько рыцарей, сколько сейчас, всего за какую-то неделю с небольшим. Да, я правильно сделал, когда уже на второй день осады, почувствовав неладное, пообещал магистру, что в случае взятия замка отдам ордену не треть, а половину».
Бедный Волквин так воодушевился, что на другой день попробовал взять Кукейнос со стороны реки, после чего быстро растерял всю решимость. Епископ попытался было привести магистра в чувство, заявив на шестой день, что передумал и решил подарить весь замок братьям из ордена, но что толку.
Теперь, учитывая, что выкупать его придется на свои кровные, договор, разумеется, аннулируется, лишь бы только князь Константин согласился на выкуп. А если нет?
Епископ скрипнул зубами в бессильной злобе. Больше всего он не любил ситуаций, из которых не видел приемлемого для себя выхода. Случалось они в его жизни редко, даже крайне редко, но от этого он еще болезненнее переживал каждую из них.
Оставалась, правда, хлипкая надежда на то, что русский князь внемлет словам о том, что закон есть закон. И с князем Вячко и с князем Всеволодом у епископа имелись соответствующие договоры, где ясно говорилось, что в результате сделки половина Кукейноса и все Гернике по праву принадлежат ливонской церкви, но когда удачливые завоеватели считались с законом?!
Улестить, умастить, наобещав с три короба, — это отец Альберт умел. Вот только поддастся ли Константин на уговоры? На глупого и простодушного полоцкого князя рязанец навряд ли похож, иначе ему нипочем бы не одолеть вначале Владимиро-Суздальскую Русь, а затем, почти одновременно, огромные полчища половцев на юге и могучую рать почти всех русских князей.
Перед тем как появиться под стенами Кукейноса, отец Альберт сделал все, что только мог. Он отыскал в Риге тех купцов, которые за последние годы пусть изредка, но общались с рязанскими торговцами. Нашел даже одного, который трижды успел побывать на торжище в самой Рязани, а также в Ожске, откуда когда-то и начинал свое победоносное шествие Константин.