Глава 14Третий заяц
Если мы промедлим хоть на миг,
То потеря будет на века.
Ждет тебя корабль и чаек крик
И Олега слава в облаках.
Цареград лукав. Остерегайся
Тайной смерти в пище иль вине,
На посулы льстивы не поддайся
И вернись с победою ко мне.
— Слушай, княже, ты совсем очумел. Отрываешь меня от дел, когда я уже почти готов взять Ригу, — не уставал возмущаться в княжеском шатре Вячеслав, — Я, конечно, понимаю, что ты у нас герой, одолевший самого датского короля, не говоря уже о прочей немецкой шелупони, но всему должен быть предел. Совесть-то у тебя где?
— Вопрос риторический, поскольку место ее расположения в человеческом организме учеными так и не определено, — мрачно заметил Константин. — Лучше сядь и послушай.
Вячеслав посмотрел на хмурое лицо друга и озабоченно спросил:
— Что-то серьезное?
— Очень серьезное. Настолько, что Ригу тебе, пожалуй, брать и не придется. Придется мне с ней самому управляться, а вот…
— Ну, правильно, — обиженно загудел воевода. — Как крестоносцев долбать, так я, а как торжественно во взятый город на белом коне въехать — так это ты. А меня в ссылку, чтоб из твоего лаврового венка листочек случайно не стянул.
— Точно, — подтвердил Константин. — Именно в ссылку. Причем вместе с митрополитом и дружиной.
— Это ты на что намекаешь? — насторожился Вячеслав.
— На Царьград, как здесь иногда Константинополь называют, — просто, без изысков ответил князь.
— Совсем у тебя крыша поехала, — покачал головой воевода. — Ты бы хоть Прибалтику дал взять до конца. Опять же татары. Ты случайно про них не забыл?
— Я помню.
— А про пословицу насчет зайцев? Между прочим, Царьград твой — это даже не второй, а третий заяц. И вообще, к чему такая спешка?
— Да ты присядь, в конце концов, а то маячишь перед глазами, — повысил голос Константин, но тут же осекся и буркнул: — Извини. С таким обилием забот и впрямь крыша поехать может. Я и сам прекрасно понимаю, что не время сейчас, но вот какая штука выходит… — Он с тоской покосился на свиток, лежащий на столе подле большого блюда с фруктами.
Свиток ему из рук в руки передал гонец еще три дня назад, как раз когда Константин находился на подходе к Вендену. Пока князь прочитал его, пока уяснил всю важность изложенного, пока добирался до Риги — времени на то, чтобы все обдумать, хватило. Оставалось надеяться на то, что Вячеслав согласится с его доводами.
Послание отправил рязанскому князю протовестиарий[117] Иоанн Дука Ватацис,[118] один из приближенных императора Феодора Ласкариса и не просто муж его средней дочери Ирины, но и наиболее вероятный претендент на корону.
Написано оно было языком четким, сухим и деловитым, представляя собой всего лишь краткое изложение тех событий, которые произошли в Никее за последние полгода. Что-то типа обыкновенного отчета с небольшим анализом и попыткой прогноза грядущих событий.
Вообще-то это послание было уже третьим по счету. Первое привез с собой еще отец Мефодий, рукоположенный в сан епископа. Оно представляло обычный набор цветастых византийских приветствий — Ватацис прощупывал почву.
Ответом Константина Иоанн остался чрезвычайно доволен. Об этом можно было судить уже по второму посланию, смысл которого был значительно откровеннее: давай дружить и помогать друг другу. Правда, там тоже не говорилось ничего тайного: протовестиарий опасался, что письмецо попадет в чужие руки, и потому осторожничал. Да и ни к чему писать открыто — оба и без того хорошо понимали, что им нужно.
И вот пришло третье письмо. В нем Ватацис сообщал, что в декабре месяце здоровье константинопольского патриарха Мануила I Харитопула резко ухудшилось, после чего тот протянул всего месяц и скоропостижно скончался. Далее следовало предложение разделить глубокую скорбь, которую испытывает вся Никея в связи с его смертью.
Суть же послания заключалась в следующих строках, где Иоанн излагал свои предположения о том, кто займет опустевшее место. Из его догадок выходило, что патриархом будет избран епископ Герман, который в настоящее время является великим хартофилаксом.[119]
Именно за него, по всей видимости, проголосует весь синод, включая оставшихся членов «большой пятерки» — великого скевофилакса, великого эконома, великого сакеллария и сакеллия.[120] К тому же его кандидатуру активно поддерживает императрица Мария, жена Феодора Ласкариса,[121] так что его избрание можно считать предрешенным.
Более того, есть все основания предполагать, что, когда Константин получит это послание, избрание уже состоится и патриархом станет Герман II, человек деятельный и энергичный. Последнее особенно важно с учетом множества дел, скопившихся в последние годы в церковной канцелярии.
Ватацис предполагал, что новый патриарх не забудет и свою духовную дщерь — Русь, озаботившись немедленным назначением кого-либо из своих приближенных на освободившуюся должность киевского митрополита Матфея, почившего в бозе.
Кого именно? Одно время вроде бы предполагалось поставить на это место известного книжника Кирилла, но, похоже, планы Германа изменились и сейчас трудно предположить, кто поедет в Киев митрополитом.
Впрочем, конкретная кандидатура Константина не интересовала. Тут главным было другое — все труды по избранию епископа Мефодия неминуемо шли насмарку. К тому же тогда теряло смысл и введение на Руси патриаршества, ведь им должен был стать митрополит, а зачем рязанскому князю патриарх из греков?!
Да и как он еще поведет себя по отношению к рязанскому князю, а также к введению царского титула на Руси? А если он, елейно закатив глазки к небу, заявит что-то типа того, что царь — это тот же император, а иметь их двух на земле негоже, ибо он у православного мира должен быть только один, если не брать в расчет католиков. Да и вообще, мало ли что придет ему в голову?
О том же, что он непременно начнет возмущаться изъятием у храмов и монастырей сел с людьми, а также выводом из-под церковной юрисдикции судебных дел, каковое сулило уже в самом ближайшем будущем огромное умаление церковных доходов, и говорить не стоило. Уж это обязательно произойдет, равно как и то, что вся княжеская десятина станет полностью уходить на собственные нужды церкви, а на образование и просвещение — постольку поскольку.
Словом, все зависло на волоске, если только не попытаться опередить это назначение. Как? Да очень просто — взять Константинополь и преподнести его на блюдечке с голубой каемочкой в дар никейскому императору в обмен на собственного патриарха.
Вот только брать город надлежало немедленно. Не зря же то, что Иоанн Дука Ватацис передал через гонца на словах, звучало одновременно и угрожающе и предупреждающе: «Торопись, князь, пока урожай еще не собран. Как известно, с полей его собирать гораздо удобнее, нежели из чужого овина».
Понимать это надлежало так, что времени Константину отпускалось всего ничего — до середины лета, не больше.
Все это рязанский князь и постарался изложить как можно доходчивее своему другу.
Слушал Вячеслав, вопреки обыкновению, очень внимательно, не пытаясь перебить и вклиниться в княжеское повествование со своими шутками и прибаутками, хотя по-прежнему всем своим видом выказывал несогласие.
— А чуть-чуть оттянуть с этим делом никак нельзя? — уточнил он, когда Константин закончил говорить.
— Очень рискованно. Мне наш митрополит, когда прикатил оттуда, толком ничего не рассказал, но с ним приехал грек Филидор, который прибился к нему еще в Константинополе. Ушлый парень. Вот он-то мне весь расклад и объяснил. Ситуация в их синоде сейчас непростая. Некоторые ратуют за унию с Римом, а это…
— Догадываюсь, — кивнул Вячеслав. — А почему Ватацис так уверен в том, что выберут именно Германа?
— Он — второе лицо после патриарха. Кого же еще-то, если не его? А кроме того, его поддерживает императрица Мария, а значит, император Феодор. Кстати, сам Герман за унию не так чтобы и сильно ратует, с радостью бы отказался, но вот доходы с Руси… Он же не дурак, чтобы в такое время от них добровольно отказываться.
— А император тут при чем? Патриарха же синод выбирает.
— Синод выбирает только кандидатов, — пояснил Константин. — Кажется, трех, хотя, может, и больше. Потом их имена пишут на бумажках и кидают в особый сосуд. А дальше — жребий. Кого вытянут, тот и патриарх.
— Класс! — восхитился Вячеслав. — Патриархом становится счастливый обладатель джек пота. Вот это я понимаю. На кого шарик средневековой рулетки выпадет, тому и деньжонки в церковном казино отстегнут. Ай да попы! Слушай, но при чем тогда император, если все решает жребий?
— Он во время избрания председательствует в синоде. И получается как-то так, что вытаскивают обычно бумажку с тем именем, которое угодно именно ему.
— Обычно? Значит, не всегда, — поучительно заметил воевода.
— Верно, — согласился Константин. — Бывают и исключения. Но, во-первых, они очень редки, а во-вторых, тот, чье имя вытащили из сосуда вопреки желанию императора, долго на своей должности не засиживается. Например, Исаак Ангел — правил такой лет двадцать или тридцать назад — просто низлагал их и отправлял в заточение.
— Их?
— Ну да. Он так то ли с двумя, то ли с тремя патриархами расправился. Точно не помню их количество, да это и несущественно. Тут другое важно. Если Феодор хочет Германа, будет Герман.[122] И владыку Мефодия — уж ты мне поверь — он к нам на Русь ни за что не назначит…