— Значит, ты хочешь сработать на упреждение, — задумчиво протянул Вячеслав.
— Правильно. Ты берешь Константинополь и ставишь императору одно-единственное, но очень жесткое условие: вначале в город входит патриарх Герман, который тут же возводит в патриарший сан владыку Мефодия, после чего они оба торжественно встречают императора Никеи, который снова становится обладателем Царьграда, возродив Византийскую империю.
— А я?
— Ты до последнего контролируешь ситуацию с посвящением в сан нашего Мефодия и по возможности все время держишь возле него надежных людей. Особенно во время совместных трапез с патриархом Германом.
— Ты что, всерьез считаешь, будто он может…
— Когда на кону стоят такие деньги, то произойти может все, — мрачно заметил Константин. — Тебе рассказать, как ставленник константинопольского патриарха и мой тезка Константин II, который на Руси митрополитом стал, расправился со своим конкурентом Феодорцом?
— Ну, в монастырь сослал, наверное, а там голодом уморил или как-нибудь еще, — неуверенно предположил Вячеслав.
— Дудки. Он его казнить приказал. И не просто казнить. По его повелению Феодору отрезали язык и правую руку, выкололи глаза, а уж потом отсекли голову.[123]
— Крут твой тезка был, — присвистнул Вячеслав. — Он случайно курсы обучения у Ивана Грозного не проходил?
— Ты опять все перепутал, — вздохнул князь. — Не родился еще Иван Васильевич. Кстати, может, он еще потому и зверствовал, что по национальности русским был лишь на четверть?
— Не понял! — удивился воевода. — Ну, Романовы — это да. В том же Коле Втором, как ты говорил, и сотой части русской крови не было, потому что они все время на немках женились, но то Романовы, а это же исконный Рюрикович.
— В нем текла и гнилая кровь византийских императоров, потому что его бабка Софья Фоминишна — родная племянница последнего правителя Константинополя. А еще половина крови, литовская, передалась ему от мамочки Елены Глинской. Впрочем, это все неважно, — тут же отмахнулся Константин. — Вон Владимир Мономах тоже наполовину англичанин по матери Гиде, и ничего.
— Точно, — подтвердил Вячеслав. — Лишь бы человек хороший. Вон Пушкин наш, тот и вовсе где-то там негр, ну так и что.
— Лучше негр, чем византиец, — хмуро заметил князь. — Словом, я тебе это к чему говорю-то. Чтоб ты имел в виду: в Константинополе не только императоры друг у дружки глаза выкалывают и прочей резней занимаются. Патриархи этим тоже не брезгуют. Реже, конечно, но случается. Так что вот — возьми.
Константин стянул с пальца перстень, подаренный ему в свое время возле Ока Марены одним из «мертвых» волхвов,[124] и протянул другу.
— Для чего? — не понял тот.
— Он яды распознает. Помнишь, Миньку под Ряжском стрелой ранило?
— Еще бы, — фыркнул Вячеслав. — Он же с тех пор, когда что-то вспоминает, никогда не упустит случая сказать, что это еще до его ранения было или, допустим, через три месяца после того, как его ранило. Забудешь тут.
— А помнишь, как я сразу кинулся яд высасывать? Как ты думаешь — кто мне это подсказал?
— Ну и кто?
— Перстенек. Посмотри, какого он цвета?
— Красного. Рубин, что ли?
— Я не знаю, что это за камень, — покачал головой Константин. — Но то, что не рубин, точно. Так вот, достаточно его окунуть в любой яд или просто коснуться отравы, как он сразу поменяет цвет на синий. Причем чем темнее станет, тем сильнее яд.
— Ну ничего себе ты индикатор раздобыл! — уважительно произнес воевода, принимая подарок и надевая его на средний палец правой руки.
Отведя руку в сторону, он немного полюбовался им.
— Красивый, чертяка. А не жалко?
— Не насовсем же, — улыбнулся князь. — Во временное пользование. Сейчас он тебе и митрополиту нужнее.
— А ты сам как же?
— У нас на Руси пока еще по-простому орудуют, преимущественно мечами, а против них иное нужно.
— Ну хорошо. С Царьградом все ясно. С перстнем тоже. А как с татарами быть?
— Да успеешь ты. Должен успеть, раз там пока тишина. Если у тебя все готово к захвату, то к осени, как я полагаю, ты должен вернуться назад. Получится, что царский венец мне вручат не князья, а сам патриарх. С их согласия, разумеется, которое они так опрометчиво дали прошлой зимой. Ты понимаешь, какая существенная разница?!
— Я пока понимаю только одно. Ты решил распылить силы прямо перед татарским нашествием. Сколько ты мне думаешь дать людей?
— Тысяч двадцать хватит? — неуверенно предложил Константин.
— Сдурел ты совсем с этим Константинополем, — угрюмо буркнул воевода. — Пять за глаза. Но не радуйся, возьму лучших. Тут не только в строю действовать нужно, но и чтоб каждый был индивидуально силен. Так что дружина твоя и Эйнар с его людьми со мной поедут. Сотню свою спецназовскую тоже целиком выгребу.
— Десяток хоть оставь для Риги, а то мало ли, — попросил Константин.
— Ладно, — махнул рукой Вячеслав и досадливо поморщился. — Вот только все планы и схемы у меня в Рязани остались, а я без них никуда.
— Гонцов пошлешь. Заодно они и деньжат прихватят у Зворыки. Тебе же все равно в Киеве задержаться придется, так что они успеют.
— Митрополита забрать недолго, — возразил Вячеслав.
— А товары прикупить? Забыл, как мы с тобой все обговаривали?
— Ах да. Это когда я тебя дергал, дергал и все-таки добился, чтоб ты со мной сел поработать над планом. Конечно, помню.
— Я что-то не понял, кто кого дергал? — уточнил князь.
— Да мы по очереди друг дружку тормошили. Ты, наверное, забыл совсем. То тебе некогда, то у меня дела. Хорошо, что я еще сумел найти свободное время для обоих.
Константин скептически посмотрел на друга. Тот в свою очередь глянул на него, придав лицу такое наивное и простодушное выражение, что упрекнуть его в чем-либо язык не поворачивался.
— Ну да, откопал, — согласился князь с улыбкой.
Предварительная разработка плана взятия Константинополя откладывалась трижды. Первый раз это произошло после того, как Вячеслав, по случаю начала сбора урожая, повелел распустить все полки по деревням, а сам вернулся в Рязань.
Разумеется, без застолья не обошлось. Было оно бурным и пьяным, причем затянулось далеко за полночь. У друзей еще не въелась в кровь средневековая привычка ложиться спать с петухами, то есть сразу после захода солнца.
Словом, на следующий день воевода опять приехал в княжеский терем. Медов у него и в своем хватало, но не пить же в одиночку, а слуг брать в собутыльники тоже не годилось — подрыв авторитета.
«Старые дрожжи» сработали четко. Уже после третьей чары Вячеслав порывался исполнить парочку песен, старательно, хотя и не совсем умело аккомпанируя себе на гуслях, которые выпросил в свое время у Стожара. А чего не попеть, когда за окном птички чирикают, а кругом все живы и здоровы.
С песни все и началось. Воевода вспомнил неофициальный гимн белой гвардии и затянул: «Как ныне сбирается вещий Олег…».
Закончил он ее, правда, быстро — забыл слова, но Константин, не дав начать другую, тут же спросил:
— Кстати, об Олеге. Как насчет того, чтобы примерить его лавровый венок? Я тут собираюсь нашего епископа произвести в митрополиты, так что на следующий год тебе с ним, скорее всего, придется катить в Константинополь. У тебя план готов?
— Ну, так, вчерне, — замялся Славка. — Ребятки приедут оттуда к концу лета, тогда и возьмусь. Лучше послушай вот эту песенку…
Второй раз Константин напомнил об этом другу уже в сентябре, но тот ответил, что в такие погожие дни надо не корпеть над бумажками, а бегать в атаку вместе с народом и вообще план — дело плевое и всегда успеется.
В третий раз, уже в начале ноября, у Вячеслава тоже нашлась какая-то увертка, после чего князь нахмурился и на следующий день самолично прикатил к другу. Тогда-то они и просидели до глубокой ночи над разработкой захвата Царьграда.
В основном, разумеется, идеи толкал воевода, а Константин преимущественно занимался их критикой либо одобрением, после чего они уже вместе разрабатывали детали.
Первое же из предложений — об использовании спецназа для взятия стен — было забракована почти сразу.
— Людей положишь и ничего не добьешься, — возмутился князь. — Не пройдет твой шаблон. Ты сам посмотри — там же три кольца стен. Уж где-нибудь в одном месте, но тревогу поднимут, толпа сбежится, и что делать будешь? Нет, входить надо тихо и мирно, а на стены подниматься изнутри. К тому же на третьем кольце, которое самое высокое, часовые, как правило, наименее бдительны — надеются на тех, кто стоит на внешних стенах.
— А самая высокая — это сколько? Тут они понаписывали свою цифирь, да еще в саженях с локтями. Перевести бы, — вздохнул Вячеслав, умильно поглядывая на князя.
Константин перевел. Воевода посмотрел на расчет и, хитро грозя пальцем, заметил:
— Так не бывает. Либо они чего-то перемудрили, либо ты. Смотри, какие у тебя размеры рва?
— Двадцать в ширину и десять в глубину. Чего неясно-то?
— Ты считаешь, что он действительно может быть таким огромным? И еще. Ладно, со второй стеной я согласен. Три метра толщины — это много, но пусть. Десять в высоту тоже пойдет. Но ты глянь, что они про третью написали: высота башен от двадцати до сорока метров, толщина стены — семь метров. Может, ты все-таки что-то неправильно перевел?
— Да все у меня правильно, — возмутился Константин. — И вообще, какая тебе разница, сколько они в толщину? Все равно тебе их не сломать. Потому и говорю: брать надо только изнутри. Входишь, как обыкновенный купец, а уж потом…
— Ну какой из меня торгаш, — заныл воевода. — И вообще, вначале входить с миром, а потом начинать резню гостеприимных хозяев — это неэтично.
— А нужду перед иконами в храмах божьих справлять этично?! А девок трахать в Софийском соборе — это как?! А глаза у святых выковыривать, потому что они из изумрудов или сапфиров сделаны?! А…