Так что лежать бы и радоваться, что во второй раз на свет божий появился, а он…
Поначалу князь и впрямь радовался. Да и ему тоже все приветливо улыбались. Даже солнышко от людей не отставало — как только выйдет Константин прогуляться на улицу, так и оно сразу норовит выглянуть из-за облаков. Да так часто это совпадало, что жители Риги и дивиться перестали. Через две недели они, едва завидев золотой лучик, уже говорили один другому: «Никак наш князь на прогулку вышел».
Так оно и прилепилось к нему — «наш князь». А как иначе, если Константин им и впрямь полюбился. В немалой степени этому поспособствовала и его рана. В несчастье человека всегда жалко, а уж отсюда до любви зачастую шажок малый, не больше.
К тому же знали рижане и то, что целыми и невредимыми они остались по его милости. Это ведь именно он еще перед въездом в город, поясняя, почему решил ограничиться простым откупом, сказал своим тысяцким и князю Вячко:
— Города эти теперь наши. А свое зорить — не дело. И пусть каждый запомнит, что Рига ничем не отличается от того же Чернигова или Полоцка. Разве что жители по-русски говорить еще не научились, так это дело наживное.
Воспитанницы фрау Барбары в нем и вовсе души не чаяли. И молод, и лицом пригож, и телом крепок, а как улыбнется — сомлеть можно. Так и расцеловали бы всего с головы до пят, жаль только, что не оправился пока.
Да и сама почтенная Барбара тоже была всем довольна. Раз сам князь живет в ее доме, то пусть его люди хоть всю Ригу по камешкам разнесут, все равно ее хоромы никто и пальцем не тронет.
Город, правда, так никто и не разносил, но фрау Барбара все равно не осталась внакладе — еда, питье и серебряные гривны текли в ее руки в изобилии.
Словом, отдыхай, князь-батюшка, от трудов тяжких, поправляй здоровьишко, но… не вышло. Чуть ли не с самых первых дней, едва только Константин очнулся, князю пришлось разбираться с накопившимися делами.
«Тружусь в поте лица, не выходя из публичного дома», — усмехался он невесело, инструктируя своих тысяцких, как правильно распределять людей. А их требовалось оставить в Прибалтике изрядно. Как ни крути, а в каждый замок надо посадить не меньше полусотни воинов, а в те, что покрупнее, — сотню. Про Ригу, Ревель и Динаминде вообще особый разговор.
В конечном итоге получалось не менее четырех тысяч. Проще всего выделить из каждой тысячи целиком сотню или две, но этого как раз делать нельзя. В одной, к примеру, треть парней из Вишневки, еще треть — из соседней Ольховки. И что, прикажете оставить селища без рабочих рук? А сев как же? Несправедливо получается.
Значит, надо поступать иначе — выдергивать из каждой сотни по одному, самое большее — по два десятка, не больше. При этом действовать с умом, оставлять на новых землях не абы кого, а тех, кто посмышленее да половчее. Короче говоря, как и всегда — самых лучших.
А корма определить тем, кто остается, чтобы те же ливы, лэтты и эсты знали, что на них возложена не огульная дань, но обычное содержание воинов, которые призваны их защищать. Да и с самым приятным тоже поторопиться — гривны распределить и прочее добро, захваченное у немцев и датчан. И тоже чтоб все по совести.
Тысяцкие старались, конечно, все обсудить между собой, чтоб не досаждать раненому князю лишними делами, но все равно за окончательным утверждением шли к нему.
Ему бы еще с месячишко, ну хотя бы пару недель относительного покоя, и тогда бы он совсем в норму пришел, но кто ж знал, что гонец из Галича прискачет в неурочную пору?
Вообще-то Мстислав Удатный его прислал больше из приличия. Мол, болеет — не болеет, а упредить надо. Однако едва Константин прочел грамотку до середины, как тут же, обозвав себя идиотом, громко повелел:
— Коня мне! Немедля!
Вскочив на ноги, он хотел еще что-то сказать, но от резкого движения тут же пошатнулся и застонал, держась за грудь. Пришлось сразу же вносить коррективы:
— Ладью готовить! Но чтоб самую быструю! К утру отплываем!
Уж и уговаривали его воеводы, и пугал старый Иоганн, что, дескать, рана по дороге открыться может, но ничто не подействовало.
Одно хорошо — почти весь путь лежал по рекам. На волоках, конечно, потрясло немного, когда ладья в телеге находилась, но в основном дорожка оказалась гладкой.
Да как вовремя успел рязанский князь! В самую точку угодил. Еще на пару дней задержался бы, и все решили бы без него, да не так, как надо. Теперь же шалишь — не быть русским ратникам битыми на Калке.
Однако о том, чтобы объединить все полки под одной рукой, поставив все дружины под общее начало, никто и слышать не хотел.
— Не бывало такого никогда! То нашей княжьей чести умаление! — первым открыто выразил свое несогласие Владимир Рюрикович.
Следом и остальные одобрительно загудели. Даже Мстислав Удатный, симпатизировавший рязанскому князю, заартачился и заявил:
— Вольный я князь и в подручниках ни у кого ходить не собираюсь!
Ярослав Всеволодович, как водится, и здесь дальше всех пошел.
— А почему дружины под твоей рукой должны быть? — осведомился он ехидно. — Ты бы сам свои полки под мою длань поставил?
Тут Константин не сдержался. Понять его можно — над Русью тут угроза страшная нависла, а князья опять дележку задумали.
— Не поставил бы, — отрезал он. — Негоже победителю свои полки в руки побежденному вручать. Вот Мстиславу Мстиславовичу я бы доверился.
Но реверанс в сторону галицкого князя не удался. Только хуже получилось.
— И чем же, по-твоему, я хуже Удатного буду? — сразу поинтересовался Владимир Рюрикович. — Или взять Мстислава Романовича. Ты, стало быть, и ему не доверяешь?..
Если бы Константин был поздоровее, но в душной, жарко натопленной гриднице ему уже через пару часов стало так погано, что он думал уже не о поиске убедительных аргументов в свою пользу, а о том, чтобы поскорее все закончилось.
Правда, уступать он все равно не собирался, а потому первый день победителя в споре не выявил. Второй тоже не дал результата. Разве что накалом был повыше, вот и все. На третий Константин решил схитрить и предложил обсудить схему самого сражения, однако и тут добиться чего-либо путного ему не удалось — сколько князей, столько и стратегов, причем каждый уверен, что его план самый разумный.
Да тут еще и хан Котян чуть ли не с ножом к горлу пристал. Дня не проходило, чтобы он не требовал умертвить татарских послов. С его стороны это была не столько ненависть к ним, хотя и ее хватало, сколько голый расчет. Тогда уж точно русским князьям обратной дороги не будет, волей-неволей придется им за половцев вступиться.
— Негоже так поступать. Посол — лицо неприкосновенное. Это уже не обида монголам будет, а смертельное оскорбление, — сказал Константин. — У них обычай гостеприимства свят, и кто его нарушит, подлежит смерти.
— А мы их в гости не звали, — буркнул Мстислав Романович.
— Раз в город пустили — стало быть, пригласили, — стоял на своем Константин. — А к твоему граду, Мстислав Романыч, у них тогда особый спрос будет. Монголы со всех жителей спросят за такое. Мне купцы немало рассказали об их обычаях, так что вы уж поверьте на слово.
Ну а раз рязанец так, то Ярослав непременно инако. И тоже со своими доводами, со своими соображениями:
— Если убьем послов, то монголы будут знать, что мы их не боимся. Глядишь, оробеют, силушку нашу почуяв.
И вновь остальным князьям оставалось только гадать, кого из них двоих слушать и как лучше поступить.
Под конец пришлось-таки Константину напомнить всем собравшимся о клятве, которую князья дали еще зимой. Как ни хотелось ему приберечь этот козырь про запас, но деваться было некуда. В голове все гудит, перед глазами плывет, в ушах звенит, еще немного — и свалится, а отступать нельзя.
Напоминал деликатно, каждое слово подбирал осторожно, чтоб, упаси бог, не унизить, не оскорбить, непомерную гордыню ничем не задеть. Мол, сами же тогда согласились, что если он немцев и датчан в море скинет, то царем его изберут. Пора, мол, слово княжеское сдержать.
Все смущенно переглянулись и — молчок. Пора-то пора, но уж больно не хочется. Да и кто сказал, что пора? Разве время нынче для венчания на царство? Опять же и митрополита нет.
И тут вновь со своего места поднялся князь Ярослав.
— Когда мы роту давали, кому целовали крест? — спросил он и замолк в ожидании ответа.
Князья еще раз переглянулись, но на сей раз с недоумением. Чего это он спрашивает, когда тут и так все ясно? Сам ведь тоже участвовал, должен помнить, что крест тот золотой был в руках у митрополита Мефодия.
— Правильно, — подтвердил Ярослав невысказанное. — Митрополиту церкви православной. И крест наш был православный. А стало быть, царь наш тоже должен быть православным. А тот, который веру поменять собрался, нам не гож.
— Ты думай, что несешь! — сердито одернул своего зятя Мстислав Удатный. — Словеса епископа Симона повторяешь? Так это лжа была голимая. И сам епископ давно в том покаялся, в монастыре сидючи.
Но остановить Ярослава он не сумел.
— Эх вы! — протянул тот насмешливо. — Слепцы вы, как есть слепцы!
Все притихли. Такое обвинение было слишком сильным, слишком грозным, чтобы от него вот так походя отмахнуться, как, например, от нелепых претензий на царский престол князя Михаила Городненского, бравирующего тем, что в его роду имелись представители польского королевского дома. Тут все гораздо серьезнее. Если обвинение огульное, то можно и собственной честью поплатиться, а если нет, тогда должны быть веские доказательства. Где они?
Ярослав Всеволодович неторопливо обвел всех взглядом. Вот он — светлый радостный миг его торжества, его победы над проклятым рязанцем. Именно из-за острого наслаждения этой минутой он и не торопился, тщательно смакуя каждое мгновение, впитывая, вбирая его в себя.
— Да, слепцы, — вновь повторил он медленно и увесисто. — Я одним оком вдаль лучше зрю, нежели вы двумя. Тогда, в позапрошлом лете, не все поверили мне и епископу Симону в том, что князь Константин умышляет против православной веры, а зря. Я один в ту пору чуял, что правота на моей стороне, да токмо доказать не мог.