— Так он вроде бы в порубе? — шепнул на ухо один ратник другому.
— Верно, разобрались, — сумрачно ответил тот. — Сам, что ли, не видал, как они обнимаются?
Комфортабельным это путешествие Константин не назвал бы. Телегу немилосердно трясло на ухабах, так что из опасения случайно царапнуть своего соседа приходилось старательно отворачивать нож, при этом держа его достаточно близко от тела Ярослава.
Разумеется, лезвие не было отравленным, но если бы Ярослав понял это, то могло случиться что угодно. Тем более что правил лошадьми тот самый Кулека.
Словом, расслабился Константин лишь тогда, когда телега подкатила к Новому двору, а с высокого крыльца терема горохом высыпали обрадованные дружинники во главе с Любимом. Лишь тогда он позволил себе с облегчением вздохнуть и убрать руку с ножом.
Ярослав при этом поморщился и с ненавистью прошипел:
— Не сдержал ты слова, убивец!
Сзади на его белой рубахе расплывалось небольшое кровавое пятнышко. Очевидно, когда Константин убирал нож, он все-таки чиркнул по коже острием.
— Извини, нечаянно вышло, — развел руками рязанский князь, но тут же успокоил: — Я же совсем легонько зацепил, а ты уж в печаль впал, прямо как дите малое.
— А яд? — скривился Ярослав, с ненавистью глядя на Константина — еще и издевается, собака!
— Да это я пошутил, — усмехнулся он в ответ, с легким злорадством наблюдая, как багровеют от подступающего бешенства шрамы на лице Ярослава.
Однако долго наслаждаться его возмущением времени не было. Константин даже отказался перекусить, торопя дружинников в путь.
— Дорогу продумали? — спросил он, уже забираясь в седло.
— И смены расставили, и ладьи с гребцами наготове.
— Тогда в путь, — скомандовал рязанский князь, без сожаления оставляя посреди двора телегу с пышущим злобой Ярославом.
Проезжая мимо, Константин не удержался и крикнул:
— Ты подорожник приложи, и всего делов.
Ярослав продолжал наливаться злобой всю обратную дорогу до Киева и решил хотя бы на словах поквитаться с бессовестно надувшим его рязанцем, поэтому в ответ на тревожный вопрос Ростиславы торжествующе выпалил:
— Не освободить теперь Константина киевлянам — сдох он.
За Кулеку, если княгиня решит его расспросить, Ярослав был спокоен. Предупрежденный дружинник будет молчать — слова не выжмешь.
— Ты убил его? — ахнула побелевшая как снег Ростислава и, не дожидаясь ответа, без сил опустилась на лавку — ноги не держали.
— А тебе что за печаль? — грубо заметил князь.
— Тебе не понять, — сухо ответила Ростислава и, закрыв лицо руками, выбежала прочь из светлицы.
Наутро до Ярослава, едва он встал с постели, донесся какой-то шум. Вышел из ложницы — так и есть. Девки бегают, мамки узлы вяжут, а дюжий холоп Митрюня, пыхтя и отдуваясь, тащит вниз тяжелый ларь. По всему видно, что княгиня куда-то засобиралась, причем спешно.
В ответ на возмущенный вопрос мужа — куда это она без его дозволения? — Ростислава сухо заметила, глядя в сторону:
— В Новгород уезжаю, а там в монастырь уйду, в Михалицкий, что на Молоткове. Бабка моя в нем скончалась, да и мать недалече захоронена. — И грубовато осведомилась: — Тебе-то что?
При этом она с тоской подумала про опрометчиво данное обещание даже и не помышлять больше о том, чтобы наложить на себя руки.
А как не дать? Если б Ярослав перед нею был, а то милый батюшка, Мстислав Удатный. Очень уж он встревожился, когда узнал про случившееся на Плещеевом озере. Чуть ли не на коленях умолял он ее, чтобы не губила она своей души, и впредь, что бы ни стряслось, ни в коем разе сама расправу со своей жизнью не чинила. Вот и пришлось ей поклясться перед иконой и поцеловать крест.
Теперь ее любимого больше не было. Тот, что стоит перед нею, — иной. Он — венчанный, а это большая разница. Порой даже слишком большая. Так что теперь ей одна дорога — в монастырь. Та же смерть, только мучительная, растянутая во времени.
«Вот и проваливай! — хотел крикнуть Ярослав. — Все равно ты мне четыре лета как не жена со своими бабскими болячками. А я себе — свистнуть только — мигом другую сыщу!»
Но пустота, внезапно образовавшаяся в груди при известии о ее отъезде, заставила его произнести вслух совершенно иное:
— А может, погодишь малость? Уж недолго тебе со мной осталось мучиться, — неожиданно даже для самого себя попросил он с непривычной мягкостью в голосе. — Умру, а там поступай как знаешь.
Ростислава впервые за время их разговора взглянула в глаза мужа и поняла: не врет. И впрямь чует, что вот-вот. Она немного подумала. Конечно, отвратно еще несколько дней провести рядом с убийцей любимого человека, но, наверное, так уж ей суждено.
— Хорошо, — ответила коротко и тут же повелела занести обратно все собранные пожитки в девичью, но узлов не развязывать и из ларей и сундучков ничего не вынимать.
Отдав все распоряжения, она спросила мужа:
— Твои люди зарубили Константина или иное что с ним содеяли? И что он, никого из убивцев так ножом и не пырнул? — Сама же в ожидании ответа снова отвернула голову в сторону, чтоб не смотреть на постылого.
«Да живой он, живой», — хотел было сказать Ярослав, но вдруг почуял неладное.
Сперва эта мысль была какой-то неясной, словно грозовая туча, когда она еще копится где-то там вдалеке, набирая силу. А уж затем из нее молния, да прямо в темечко полоснула — нож! Откуда ей про нож известно?! Да уж не она ли его и передала Константину?! А зачем?
И тут же новая догадка еще одной молнией в голове блеснула — про Переяславль.
«Так это что же получается?! Это ж она!.. Она и он!.. Он и она!»
А додумать и сил не оставалось. В груди сразу что-то загорелось, жечь начало. Так вот кому он своим очередным унижением обязан, да еще каким?! Ах ты ж!..
Еще на что-то надеясь, он грубо ухватил жену за подбородок и, преодолевая сопротивление, повернул к себе.
— В глаза мне! — промычал сквозь зубы, зверея от бешенства.
Ростислава послушно взглянула на мужа. В это же мгновение все туманные остатки надежды тут же послушно развеялись под испепеляющими лучами ненависти, полыхнувшими в фиолетовых зрачках жены.
— Ты… когда… успела? — прохрипел он, по привычке нащупывая свой меч, хотя после прибытия в Киев так ни разу им и не опоясывался — тяжко.
Ответа Ярослав так и не дождался. Почти сразу же боль в груди неимоверно усилилась, перерастая в ослепительно яркое пламя, вспыхнувшее перед глазами, после чего он стал медленно валиться на пол.
…До самой своей смерти он больше ни разу не пришел в себя. Ростислава же хозяйничала в тереме, часами сидела в ложнице у изголовья больного мужа — словом, вела себя как примерная супруга. А уж что творилось в ее душе — кто ведает.
Вот только когда Ярослав умер, она почему-то не проронила ни единой слезинки.
Едва справили тризну, как княгиня вновь повелела собираться в дорогу. На этот раз — окончательно. Впереди ее ждали могила-монастырь и гроб-келья. Слегка утешало Ростиславу лишь твердое ощущение того, что все это ненадолго. Всего-то несколько месяцев потерпеть, ну, самое большее, полгода-год. И все. И тогда она окончательно отмучается.
Через несколько дней после ее отъезда в Киев долетели первые вести о Константине. Будто бы он на Иван-озере сбирает полки и твердо намерен отмстить ворогам за всех, кто полег на Калке.
Но Ростислава в это время уже проехала земли Смоленского княжества.
Глава 21Один за всех
Мгновенно солнце озарило
Равнину и брега реки
И взору вдалеке открыло
Татар несметные полки.
Состязание с неблагоприятной судьбой, которая ни в какую не хотела улыбаться рязанскому князю, у Константина продолжилось и на пути к Иван-озеру. Вначале один из дружинников свалился в жестокой горячке, после чего гонку продолжили вдевятером. Затем ладья, в которой плыл князь, напоролась на огромную подводную корягу, которая пропорола днище.
Словом, дни проходили под девизом «Да здравствуют приключения!» и к Иван-озеру их прибыло всего четверо, включая самого Константина.
Кстати, этот день тоже не обошелся без беды. Едва князь прибыл в расположение своих полков, как тысяцкий Позвизд доложил ему о положении дел в Ожске. Хмурясь и избегая смотреть Константину в глаза, он сообщил, что буквально за пару дней до появления князя из града прибыл гонец, который оповестил, что произошел взрыв терема, в коем проживал Михаил Юрьич.
Больше гонец толком ничего не рассказал, так что судьба Миньки оставалась пока под вопросом, но абсолютно точно было известно следующее. Во-первых, он сам находился в тот момент в тереме, а во-вторых, перед самым взрывом он зачем-то разогнал всех куда подальше.
— Ну, ежели тела не нашли, то, может, он еще и живой, — сконфуженно бормотал тысяцкий Ожского полка, по-прежнему не глядя на князя.
«Нитроглицерин, — сразу понял Константин. — Та самая бутыль с нитроглицерином, которой он нам со Славкой когда-то хвастался. Я тогда, помнится, запретил ему все эксперименты, но больше пары лет он не выдержал. И рвануло, скорее всего, во время какого-нибудь опыта. А значит… — Он зло скрипнул зубами. — Значит, остался ты один, Константин Владимирович, совсем один. Так что придется тебе, мил человек, разом за всех четверых потрудиться».
— Помощник-то его живой? — спросил он, немного подумав.
— Живой, — как-то загадочно протянул Позвизд.
— Ну хоть Сергий там остался. Значит, за Ожск можно быть спокойным, — вымолвил князь хмуро, но тысяцкий, смущенно кашлянув, робко поправил его:
— Так-то оно так, вот только не остался он там.
— То есть как не остался?!
— Сказал, что эти камнеметы, кои они с Михал Юрьичем построили, без него никто не разберет и не соберет. Опять же починка может понадобиться али еще что. Ну я и сказал, что мол… — И он, осекшись под каким-то недобрым выражением княжеских глаз, тут же изменил концовку: — А я говорю ему, тут уж токмо на усмотренье самого князя. Как я могу воспретить али разрешить без Константина Володимеровича? Никак я не могу ничего. Оно ж дело-то такое.