Гудок паровоза.
Лука отдергивает руки и видит, как мимо него по ржавому дорожному полотну плывет старый локомотив. Лобовой прожектор сияет ярким красным пламенем – именно от него были отблески в луже. Сам локомотив ничуть не изменился – корпус его изъеден коррозией, труба заваливается набок, колеса разъезжаются в стороны. Вот только из покореженной трубы и изо всех дыр парового котла валит густой дым, а поломанные колеса со скрипом крутятся и дают ход всей разваливающейся конструкции. По периметру площадки, на которой установлен ржавый котел, висят какие-то тряпичные мешки.
Лука делает несколько шагов в сторону лениво ползущего паровоза и с ужасом осознает, что это и не мешки вовсе, а трупы – подвешены за растянутые шеи к перилам, болтаются в такт движению и почему-то ухмыляются, подобно живым. От этих оскалов и провалившихся глаз, затянутых белой мутью, Луке становится не по себе. Желудок сжимается тугим узлом, в горле и во всем организме пульсируют потуги к тошноте, но рвоты нет – нечем.
Локомотив с неприятными пассажирами устремляется к западной расщелине. Обувщик бежит за ним, стараясь не отставать. Туман и ветер хлещут его по лицу, а в голове раскручивается какая-то шестеренка, и все вокруг плывет и покачивается.
Паровоз, издав повторный гудок, останавливается у глыбы завода. Мертвецы, все как один, снимают со своих шей петлицы, орудуя костлявыми ручищами, потом спрыгивают наземь, выстраиваются шеренгой и шагают к зданию. При их приближении заводской гул затухает.
Двери открываются, и вся шеренга кучей нетленного праха заваливается внутрь. Лука спешит следом, желая разузнать, что же там происходит, вскакивает на крыльцо, но крайний покойник грубо его отталкивает. Затем раскрывает свой расхристанный рот и, вращая высохшими глазами, шипящим голосом произносит:
– Тебе нельзя, дядя. Предупреждали ведь.
Мертвец издает неприятное горловое бульканье, словно у него нутро гниет и испарения невольно вырываются наружу, усмехается и закрывает за собой двери.
Лука остается в окружении скучных рыжих будок. Под кожу ему пробирается предрассветный холод. На западе уже занимается заря, алая с синюшными пятнами ночи по краям. Окружающая мгла по крупицам собирается в черный сгусток, пылью ложится на влажную поверхность глаз, просачивается сквозь бездну зрачков внутрь воспаленного мозга и там находит убежище от пагубного солнца.
Начинается новый день – первый, сотый или тысячный после похорон.
Глава двадцать четвертая. Ирина
– …видит то, чего нет, – дед Матвей тяжело вздохнул, посмотрел на тусклую фотографию Ильи и отвернулся от могилы. – Я к нему и не захожу теперь.
– Так что же, Лука совсем один? – спросила Ирина с беспокойством. – Ему ведь помощь нужна, уход какой-нибудь.
– Его Радлов навещает. Вроде как еду носит и следит за здоровьем. Чтобы совсем-то истощения не было, – старик помялся немного, почавкал пустым ртом, как бы собираясь с мыслями. – Он вот рассказывал, что Лука с кем-то воображаемым общается да в окошко все глядит – чего высматривает, непонятно. А если кто живой придет, настоящий – никого не замечает, ага! Не знаю даже, ест ли, спит ли… ну раз Петр ходит, значит, наверное, ест все-таки. Без еды-то как жить.
– Врача бы ему, – робко заметила Ира, отошла от надгробия и развернулась, чтобы уходить.
Дед Матвей последовал за спутницей.
– Жалко, – пояснил он, поравнявшись. – Запрут в больнице, а там у людей счастье разве? Потому и без врача. Оно, знаешь, на людей-то если посмотреть, которые умом тронулись – так аж сердце кровью обливается. И что, наш Лука будет сиднем сидеть в какой-нибудь замызганной палате под уколами и слюни пускать? Не дело это. Да он, может, оклемается еще, – старик прокашлялся, посмотрел себе под ноги, с сожалением отметил, что валенки его, не предназначенные для слякоти, понемногу размокают и приходят в негодность, и сказал: – Вообще как ведь в жизни бывает! По молодости-то они оба в Тамару Колотову влюблены были. Хотя сейчас она Радлова, конечно. Так она пока с Лукой встречалась, Лука шибко к Лизавете прикипел – своих-то детей не было у него еще. Тома, конечно, у нас баба практичная, выбрала мужика более состоятельного. Петра то бишь. Так ведь Петр как хорошо себя повел тогда! Луку понял, принял, разрешил с падчерицей водиться. Конечно, он ужо раз прикипел, и ребенок к нему тянулся, так чего разлучать? Только не каждый бы так смог. Да и Лука обиду не затаил ни на кого. А потом они такие друзья хорошие стали! – Матвей присвистнул, как бы демонстрируя, насколько это удивительно. – А ведь разные совсем, ага. Лука – он, знаешь, готов для всех людей… для всех.., – старик не сумел подобрать слов и неуклюже подытожил: – В смысле, на благо. Петр не такой, у него всегда все рассчитано, всегда все для своих…
– Да разве же это плохо? – Ирина чуть заметно усмехнулась, вроде как с горечью. – Своим тоже помогать надо.
– Я не говорю, что плохо. Мы ведь без него зиму бы не пережили. И хоть бы поблагодарил кто! Так нет, воровать начали в открытую! Мол, просить им не хотелось. Как будто он помогать должен, коли не просят. Вообще-то когда всё только для своих, так и хозяйство хорошо устроено, и сам прочно на ногах стоишь. Так что я не ради осуждения. Я к тому, что характеры у них с Лукой разные. А дружба, вишь, крепкая.
Некоторое время шли молча. Ира смотрела себе под ноги и пыталась не увязнуть каблуками в грязи. Матвей разглядывал таблички на редких могильных крестах и промерзшую плесень на этих табличках. Потом он вдруг оживился и спросил:
– Андрей вчера приехал, слыхала?
– Что? Нет, – неуверенно ответила женщина, отвлекаясь от каких-то своих размышлений.
– Под вечер ужо, после тебя. Машину себе купил! Красивую такую, да только на ней в наших местах хрен проедешь. Дом, говорит, продам и насовсем уеду, ага. А я не пойму никак, кто у него тут дом купит, кому тут жить-то захочется.
– Никому не захочется, – согласилась Ирина. – Но уезжать надо.
– Вам, молодым, и вправду надо, нечего тут делать. Умирает поселок. Лука раньше – давно еще, когда Петр только медь нашел – убеждал всех, будто завод нас спасет. А завод только добьет то, что и без него гнить начало. Ты сама-то как? Планируешь обратно в Город?
– Ой, дед Матвей, не знаю. Все мои деньги у матери, без них никак не обустроиться там. Поживу пока у брата.
– Ага, – задумчиво и невесело протянул Матвей. – Этот хмырь пьяный-то и убить может, и не посмотрит, что сестра. Хочешь – у меня живи! Вторую комнату разгребем, я просто в нее не захожу. Ну старый я, не хватает сил за целым домом следить! Так я ее запер от греха подальше. А вообще можно прибраться и живи, сколько влезет!
– И не боитесь, что кто-нибудь что-нибудь нехорошее подумает? – поинтересовалась Ира и выдавила из себя наигранный смех.
Старик громко, до хрипоты, расхохотался, вытер выступившие слезы и сказал:
– Я тебя умоляю! Мне слишком сильно за семьдесят, чтобы кто-то что-то подумал.
– Спасибо, дед Матвей. Но не хочется мне вас напрягать.
– Дело твое, конечно. Только я ведь по-доброму предложил, зря ты разволновалась.
– Да с чего бы мне волноваться? – вновь наигранный смех.
– Вот чего не знаю – того не знаю. А только у тебя с юности еще черта: ты, когда нервничаешь, всегда на «вы» перескакиваешь с теми, кто старше. Я и говорю, что если ты чего плохое подумала – то зря.
Женщина смутилась и промолчала. Вскоре они попрощались: Матвей отправился к Инне Колотовой, которую часто теперь навещал, потому что старуха хоть и сварлива, а все же есть, с кем побеседовать; Ирина пошла в сторону неприбранной шаловской избы.
Бориска с рябым всю ночь кутили на полученные за проживание триста рублей, потому теперь спали – сам Бориска примостился в углу и издали был похож на опрокинутый пыльный мешок, а его собутыльник рухнул головой прямо на стол да так и отключился. По столу под его помятой физиономией растеклась бурая лужица – Ира поначалу решила, что это рвота, но, подойдя ближе, различила запекшуюся кровь.
Она громко ахнула от испуга, тут же зажала себе рот руками и заозиралась по сторонам, вроде как в поисках подмоги. «Он что… умер?» – подумала женщина с ужасом, затем склонилась над сидящим трупом, почти сползшим под стол, и ткнула его пальцем в плечо. Одежда оказалась сырая, плоть под ней противно продавливалась.
Впрочем, труп почти сразу застонал, развернул голову боком и невнятно, пуская слюни, прошипел:
– Пошла на хер отсюда, – после чего громко зачавкал и вновь провалился в пьяный сон.
Ира заметила, что половина лица у рябого вздулась и посинела, а у носа запеклась корочка крови. Некоторое время в ней боролись любопытство и омерзение, но любопытство в итоге одержало верх – она протянула трясущуюся руку и осторожно потрогала гематому. Рябой тут же взвыл от боли и вскочил на ноги. Осоловелые глазки его пылали тупой, беспредметной яростью.
– Дрянь! – закричал он истеричным, неожиданно высоким голосом, потом бросил испуганный взгляд в сторону Шалого и виновато добавил: – То есть… это спьяну я. Не обессудь, так сказать, барышня.
– Мне на твои выходки плевать, – спокойно ответила Ирина. – А вот если ты подохнешь – неудобства точно возникнут. Посмотри, сколько кровищи с твоей рожи натекло, – и она указала на бурое пятно.
Рябой уставился на грязную поверхность стола удивленным взглядом, ощупал свое лицо с вмятинами и пробурчал:
– Нос, по ходу, сломан.
– Да у тебя пол-лица раскурочено! Жалко, зеркал не держите. Поверь, нос – вообще не проблема на фоне всего остального.
Рябой как-то странно подвигал челюстью, попытался ухмыльнуться, но тут же схватился за левую скулу и, истошно вопя, опустился на свое место.
Ира между тем растормошила Шалого. Тот медленно поднялся, оглядел серое помещение сквозь решетку своих засаленных волос и, выдыхая волну застоявшегося перегара, спросил:
– Че надо-то?
– На собутыльника своего глянь. Ты ж его вчера бил.