А когда Радлов вошел внутрь, к петлям присоединилась собака – завыла где-то в отдалении, истошно так, с надрывом, будто подыхала. И Радлов мельком подумал, что ему самому тоже хочется сдохнуть, ибо жизнь кругом тяжела и непонятна.
Он облазил все комнатушки, но хозяина так и не отыскал.
В панике ринулся к деду Матвею, поскольку сам от бессонницы никак не мог сообразить, что следует предпринять. Долго стучался, звал, заглядывая в дом через раскрытые ставни, однако никто не откликнулся.
Отяжелевшее от переутомления и страха сознание ворочалось медленно, так что Петр в растерянности минут пять топтался на одном месте. Потом наконец вспомнил, что старик заимел привычку навещать Инну Колотову, и заковылял к теще.
Инна отворила не сразу. По своему обыкновению она приоткрыла дверь настолько, насколько позволяла цепочка, выглянула в образовавшуюся щелку, презрительно поглядела снизу вверх на зятя и, с клацающим звуком раскрыв свой беззубый рот, язвительно сказала:
– Боже ты мой, это кто ж к нам нонче пожаловал! – и, сердито: – Ты чего приперся? Али тебя звали сюда?
– Послушайте, – холодно и спокойно начал Радлов. – Мне бы Матвея увидеть.
– А я тебе что, секретарь его, что ли? – возмутилась старуха, затем понизила голос и пробурчала: – Ишь че удумал, боров треклятый.
– Там… Лука пропал.
– Ах ты, батюшки! – испуганно воскликнула старуха и исчезла, громко хлопнув дверью.
«И что дальше? – недоумевал Петр. – Совсем она умом тронулась, что ли? Мне помощь нужна». Он постучал два или три раза, не дождался ответа и собирался было уходить, но тут из дома, хромая и кашляя, выскочил дед Матвей. Следом появилась Инна.
– Шумишь-то зачем, ирод? Я тебя пускать не обязана!
Старуха поежилась на холоде, тщательно заперла за собой дверь да еще дернула ее пять или шесть раз, проверяя, надежно ли держит замок.
– Все время у себя в мастерской сидел, – бормотал между тем Радлов. – Куда мог пойти?
– Сгубил мужика! Говорила же я, лечить надобно его. Я столько лет на свете живу, поди, не глупее тебя!
– Сейчас кричать-то ужо бессмысленно, – спокойным тоном заметил дед Матвей. – Найти главное. Он, может, пошел куда, где раньше гулять любил. К монастырю спустился или…
– Грачевник, – подсказал Радлов.
– Ага, ага! – горячо согласился старик. – Туда тоже мог. Отыщем, чего уж! Только для начала надо бы по местным закоулкам пройтись. Мало ли, Лука забрел куда-нибудь в соседние дворы, а мы сейчас все селение на уши поставим.
Но в соседних дворах обувщика не обнаружили, а Инна подняла такой шум, что на уши поставила если не все селение, то половину его жителей точно. Ирина к тому моменту закончила обедать и изнывала от тоски, ни о каких поисках не догадываясь – шаловская изба стояла на отшибе, до нее никто не дошел.
Засуетились люди, как муравьи-рабочие, зарыскали по размокшим огородам да неприбранным погребам, облазили унылое кладбище, даже в общий амбар заглянули – без толку.
Тогда уж все согласились с дедом Матвеем, что надо искать где-то за поселком. Андрея насилу уговорили съездить до С-кого монастыря, куда Лука в летний период любил совершать долгие прогулки; несколько человек отправились на север, к действующей железнодорожной станции; а сам Матвей вместе с Радловым решили наведаться на закрытую станцию, что за грачевником. Поехали на радловском внедорожнике, грузном и потрепанном, как и его обладатель – идти до леса, конечно, было не очень далеко, но на машине все же быстрее, чем на своих двоих.
– Ох, лишь бы нашелся, – причитал дед Матвей, сидя на переднем сидении, рядом с водительским, и подпрыгивая на каждой кочке. – А коли не найдется? В полицию надо будет писать. А мы и не знаем, сколько по времени вышло…
– Давай сейчас о плохом лучше не думать, – попросил его Петр, не отрывая взгляда от рваной грунтовой дороги. – Если что, разберемся.
– Ага, – ответил старик с какой-то обиженной интонацией и некоторое время сидел молча. Потом оживился и заговорил снова: – Заметил, как Андрей ехать не хотел? Машину, видать, жалеет новую.
– Недешевая она, вот и жалеет. Не хочет иномарку по нашим болотам гонять. Но там, хоть и лес, а накатано неплохо. И получается, что там проехать ровнее, чем здесь. У меня-то зверь-машина, – Радлов чуть заметно улыбнулся. – Где угодно проскочит.
– Он, знаешь, совсем другой вернулся из Города. Помогать никому не хочет, не то, что раньше. Мы же с ним грачей-то вывозили, когда.., – Матвей осекся, вовремя сообразив, с кем разговаривает, и закончил не так, как хотел: – Когда попадали они. А сейчас самомнение у него вроде как. Оно, конечно, когда по молодости чего-то добиваешься – самомнение всегда! Только неприятно мне чего-то. Черствость вот эта, безразличие неприятны. Ты же с людьми всю жизнь прожил, а замаячила на горизонте возможность быт получше обустроить – и все, плевать на тех людей. Нехорошо, ага.
– Ничего. Пообживется тут заново, попривыкнет и спустится с небес на землю.
– Так не хочет он тут оставаться. Говорит, мол, дом хочу продать и уехать. Ну кто у него купит?
– Вообще-то могут купить, – протянул Радлов. – В газетах – читал ли? – пишут, что после запуска производства у нас чуть ли не Мекка для рабочих. Вполне вероятно, что как раз из-за завода и купят.
– Газеты? – переспросил Матвей, недоверчиво сощурившись. – А как покупатель приедет сюда – так чего? Глаз у него, что ли, не будет, у покупателя? Какая тут жизнь, грязь одна.
– Да нет, для житья участок никому не нужен. Скорее надо как промземлю оформлять…
– Чегой такое? – не понял старик.
– Земля для промышленных нужд…
– Ага! Точно! Андрей-то так же и объяснял, да я не понял.
В этот момент как раз проезжали пустырь, распластавшийся сразу за выездом из селения. На пустыре сочащимися влагой кучками лежал снег, и Матвей спросил в недоумении:
– Почему снег не тает? У нас-то давно никакого снега нет.
– Тает, но гораздо меньше. Почти вся химия с завода оседает внутри горы, как раз на наши дома, получается. Сюда только крохи долетают.
– Тут хоть валенки мои пригодятся! А то я сапоги-то Луке отдавал на ремонт, а он, видишь, заболел. Вот и остался я без сапогов!
– Да, дед Матвей, ты уже рассказывал.
– Неужто? – старик несколько секунд пробыл в явном недоумении, потом вдруг загрустил и добавил тихим голосом: – Так все, голова-то ужо заржавела. Возраст. Я как-то из дому вышел…
И он в очередной раз поведал историю о том, как однажды вышел из дому да не сумел вспомнить, зачем. А Радлов тоскливо подумал, что старость – она ведь никого не щадит, даже если человек хороший.
Грачевник стоял темный и тихий, как кладбище. Собственно, кладбищем он и был – на погибших деревьях топорщились костлявые ветки, держащие своими хилыми лапищами пустые гнезда, а внизу валялись полуистлевшие птичьи трупики, зарытые в собственных перьях.
Машину оставили посреди пустыря и разошлись по сторонам – старик хромающей походкой направился к забытой станции, а Петр ушел правее и забурился в чащу леса. Деревья здесь произрастали в основном хвойные, их ссохшиеся тела были густо покрыты грубой темно-зеленой шерстью, а из ран, нанесенных птицами и редкими в этих краях беляками, сочилась мутная смола.
Со стороны станции донесся крик Матвея:
– Етить твою мать!
Радлов тут же бросился к нему, ничего вокруг не различая, и еще издали спросил:
– Чего? Лука?
– Паровоза нет!
И действительно, рельсы, от времени почти поглощенные землей, были пусты. Присмотревшись внимательней, Петр заметил и еще одну странность – к ним небрежно приклеился отросток новой колеи. Колея уходила вдаль и тянулась к месторождению меди.
– Вот здесь и перегнали. Не знаю, зачем, – Радлов растерянно поглядел на пустоту, белым пятном висевшую в воздухе на месте локомотива, затем резко отвернулся и добавил: – Жаль, Луку не нашли.
– И чего теперь? В Город, за полицией?
– Эта ветка, – указал на блестящие рельсы, неуклюже приваренные к ржавому металлу, – идет до месторождения. Туда и съездим. Если Лука сюда приходил – наверняка пропажа паровоза его заинтересовала. Но, надеюсь, он все-таки туда не ходил. Место опасное, в карьер провалишься – костей не соберешь. А он теперь все время как в тумане…
У месторождения, как всегда, грохотало и вздымалась ввысь каменистая пыль, удушливыми облачками серого цвета. По дну карьера ползали прожорливые механизмы, вгрызаясь в твердую породу так легко, как будто это масло. На поверхности, изрезанной сетью транспортных развязок, стояли угловатые вагонетки, до отказа груженые рудой.
Матвей остался в машине – он не слишком хорошо переносил шум.
Радлов сразу двинулся к бригадиру – тот сидел в своей невзрачной будке в виде деревянной коробки с двухступенчатым крыльцом.
– Давно тебя не было, Петр Александрович! – поприветствовал его бригадир. – случилось что-то или… по производству?
– Случилось, – Петр несколько раз кивнул. – Посторонних не было у вас? Мужичок такой с кривым лицом, улыбается – знаешь?
– Да, он же в прошлом году приходил за тебя просить. Лука, кажется. Не видел. Я его хорошо запомнил – глаза у него такие… такие.., – бригадир не смог закончить мысль и оборвал себя сухим и однозначным: – Нет. Не было.
– А то ушел куда-то. А он не в себе после смерти сына.
– Так это у него сын умер? Слышал что-то, наши же рабочие у вас могильщиками подрабатывают по необходимости. Детей терять всегда тяжело.
Радлов промолчал. Развернулся к двери, приоткрыл ее, запуская в помещение волну приглушенного грохота, однако остановился и спросил, почувствовав нечто вроде озарения:
– А локомотив старый, который у леса стоял, куда дели?
– Так у завода он. Перегоняли ночью, кажется. Но не мы, другой кто-то.
– Зачем?
– Да пес его знает! Ходили разговоры, что через ту станцию пустят ветку напрямик до Города, чтоб быстрее готовую медь отвозить. А уж правда или нет, неизвестно.