– А я вас в селении и не встречал раньше, – говорит он, стараясь поддержать разговор. С озера дует ветер, и в ушах стоит звон. – Хотя лицо знакомое.
– Да встречались, встречались один раз, – уверяет его лодочник. – Помню, друга вашего обсуждали.
– Радлова, что ли?
– Его, родимого. Падчерицу он тогда потерял. Я-то не знал да грешным делом чуть с ним не поцапался!
– Что-то такое было, кажется, – соглашается Лука, а затем совершенно спокойно, с будничной интонацией добавляет: – Только Радлов рассказывал, будто вас в болоте нашли недавно.
– Не припомню, чтоб я был в болоте. Но, может, запамятовал просто.
Обувщик вновь глядит на свои руки и с удивлением замечает, что и вторая ладонь вся в крови.
– Как странно, – задумчиво произносит он. – Вроде одну руку занозил, а раны на обеих.
– Думаю, вы просто лодкой давно не управляли.
– Да, да, – подтверждает Лука с излишней горячностью. – Пожалуй, что и давно.
Тут борт лодки гулко стукнулся о причал родного поселка, и Лука отпустил весла. Ладони он с непривычки сильно стер, так что весла были измазаны в крови, а кожу по краям ран невыносимо жгло.
Своему странному превращению из пассажира в рулевого обувщик не удивился, ибо «всякое бывает». Выкарабкался на берег, привязал суденышко, чтобы волнами не унесло, одним размашистым движением выдернул гроб на сушу и волоком потащил домой – спина ныла от нагрузки, так что он рассудил, что на плечах не донесет.
По дороге ему встретился местный мужичонка, подрабатывающий в свободное время на причале, и строго сказал:
– Лука, я понимаю, все свои. Но ты когда лодку мою берешь – предупреждай. Я же думал, кто-то с концами увел.
Обувщик рассеянно кивнул и продолжил свой путь. В голове у него вдруг отчетливо зазвучал детский плач.
Глава тридцать седьмая. Дальнейшая судьба Ирины
Тридцатого сентября был холодный дождливый день. Дождь зарядил с самого утра, то усиливаясь, то превращаясь в мелкую морось, но не прекращаясь ни на миг. Под вечер он почти и не лил, а только водянистая взвесь плавала в воздухе – капли сделались настолько мелкими, что не успевали долетать до земли, ветер подхватывал их и разносил по всей округе.
Радлов сидел в своем доме на втором этаже, за столом, и с сосредоточенным видом перебирал документы. Чуть позже появилась Тамара с чашкой чая в руках. Чашку она поставила перед мужем и села поодаль.
– Я хотел взбодриться, – недовольно произнес Петр, отрываясь от бумаг. – Кофе оставался, там, в шкафчике на кухне. Попросил же сварить.
– Сдурел? – отозвалась Тома, а в голосе ее послышались до боли знакомые нотки, обычно свойственные Инне Колотовой – что-то вроде наигранного возмущения. – Тоже мне, кофе удумал пить при такой жуткой бессоннице. Да и куда тебе с твоим сердцем?
«Она определенно становится похожа на мать», – подумал Радлов, послушно выпил чай, залпом, и опять уткнулся в документы.
– С завода что-то? – уточнила Тома.
– Ага, – рассеянно сказал Петр и тут же вспомнил деда Матвея. Улыбнулся грустно, помолчал пару минут из уважения к покойнику, потом резко оживился и пояснил: – Нормы выработки. Ну и технические указания всякие. Я же теперь и добычей руды тоже заправляю, надо бы ознакомиться, как там у них все устроено.
– Ой, на двух должностях-то выдержишь? А то совсем здоровье угробишь, хорошо разве?
– Свиней сейчас нет, уже так по хозяйству можно не упахиваться. Да и на месторождении хотя бы понятно, что делать.
– А на заводе непонятно?
– А! – Радлов махнул рукой. – Там всё само. Я чаще прихожу да ухожу безо всякого занятия. Уведомления-то редко присылают.
– Кто же тогда рабочими управляет? Медь ведь кто-то должен выплавлять?
– Я устал уже говорить, что там никого нет! – вспылил Петр и от нервного напряжения даже чуть привстал со своего места, но тут же рухнул назад. Сил в нем оставалось все меньше и меньше, в сон клонило постоянно, хотя глаза не закрывались, а вспышки ярости случались в последнее время часто, но почти сразу изматывали.
После подобных вспышек наступала жуткая апатия, так что Петр молча поник над столом, но читать больше не стал, а просто уставился куда-то в пустоту отрешенным, мутным взглядом.
В какой-то момент глаза его до такой степени остекленели, что Тома испугалась и воскликнула:
– Что? Плохо?! Таблетку принести тебе? Или ляжешь?
– Нет-нет, – очнулся Радлов и изобразил на своем тусклом лице улыбку. – Так я, задумался.
– Не пугай меня больше. У тебя такой вид был, как будто всё, отходишь уже.
– Матвея просто вспомнил. Иногда до сих пор не верится, что он умер. Не знаю, как в поселке зиму без него переживут. Утром просто говорили об этом, когда я в больницу…
– Опять к этой ездил? – злобно перебила Тамара.
– Да, я навещал Иру, – подтвердил Петр, с сильным нажимом на имени. – Ну а как? Родня ее знать не желает, ни мать, ни сестра так и не появились в палате. Обидно просто за девку. Ладно, хоть в себя пришла. Под капельницей, конечно, есть-то нельзя, но хоть на живого человека походить стала, – выдержал небольшую паузу и продолжил извиняющимся тоном: – Ты не сердись на меня. Все-таки дело прошлое. А Матвей, вечная ему память, Ирку принял, и ухаживала она за стариком очень хорошо. Несправедливо с ней обошлись, я считаю. Тем паче, ей теперь вообще некуда податься, лежит на койке и ревет от страха, что на улице окажется…
– К нам, поди, решил ее притащить?
– Да ничего я не решил! – он вновь разгневался да тут же угас и добавил, невозможно растягивая слова от утомления: – Вообще не знаю, что делать.
С Тамарой что-то происходило: лицо ее недобро кривилось, глаза блестели от подступающих слез, рот расползался в какой-то скорбной улыбке, почти как у Луки. Она дернулась и силой, словно выплевывая наружу то, что копилось на протяжении многих дней, выдавила:
– Господи, да помоги ты ей наконец!
– И как же я ей, по-твоему, помогу? Денег, конечно, можно найти, с оклада или тридцатки отложенной дать. Только выйдет мало, а зимой как-то выживать придется.
– Нет, ты ей свои-то не давай. Ты лучше верни то, что она заработала.
– В смысле? – не понял Радлов.
– Слушай, у тебя от бессонницы и всех этих цифр, – она небрежно махнула рукой в сторону бумаг, – совсем ум пропал. С мамаши ее денег стребуй, ты ведь умеешь. Баба она малограмотная, наговоришь чего-нибудь эдакого, как вон Андрею в свое время. Ежели по-хорошему разобраться, Ирка-то сама заработала. Не стану уж комментировать, каким местом, да ведь все одно – заработала. Припугнешь старуху – она и отдаст.
– Можно попробовать, – согласился Петр, подумал немного и спросил: – Получается, ты ее на самом деле простила?
– Нет, не простила. Просто мать свою вспомнила, как она меня молодую на улицу гнала и била, когда я приехала беременная, – женщина всхлипнула, но без слез. – Я же к матери подалась как к той, которая всегда простит, всегда на твоей стороне, кем бы ты ни был. А когда родила, так она меня к Лизавете пускала только на кормление, в остальное время била и даже за человека не считала. Потом, конечно, утихомирилось все… и сейчас мне ей помогать приходится, все равно мать, не чужая тетка… но я не забыла. Ничего не забыла, каждую ссадину на своем лице помню, – Тома помолчала с минуту, как бы собираясь с мыслями. – В общем, и мне ведь Ирину жалко. За ту выходку с могилой не простила я ее и никогда, наверное, не прощу. А все ж таки жалко.
– Значит, не совсем бессердечная ты у меня, – пошутил Радлов и погладил жену по белесым волосам. – Схожу после ужина, попытаю счастье. Мысль-то дельная, да мне в голову не пришла. Видно, и вправду от бессонницы ум теряю.
Через час Радлов вышел из дома. Кругом расстилались густые сумерки с синюшным отливом – почти ночь. Водянистая пелена по-прежнему висела в воздухе – от нее щекотало лицо и ощущался мороз на щеках, поскольку ветер обдувал мокрую кожу. Даже борода не очень спасала.
Радлов шел через пустырь. Раньше здесь громоздился заброшенный проулок, из которого зимой выехали все немногочисленные жители, но летом все дома как-то незаметно снесли – никто не мог толком сказать, когда именно, просто были дома, а теперь их нет. Земля отошла заводу, но никаких построек на ней пока не соорудили.
Озеро отливало красным от прощальных отблесков заката, почти незаметных в небе, но липнущих к поверхности воды.
Петр шел неспешно, пытался сочинить, что именно скажет матери Ирины, но в итоге так ничего не придумал и решил импровизировать – авось, дело выгорит.
Открыла ему Маша, впустила в прихожую и робко пролепетала:
– Здрасьте, дядя Петя.
– Вот ты недалекая, ей-богу! – отчего-то опять разозлился Радлов. – Тебе сорок лет, а мне пятьдесят с хвостом, какой тут дядя?
Маша исчезла в комнатах с обиженным видом, и Радлов на некоторое время остался один. Это позволило ему беспрепятственно осмотреть обстановку: обои на стенах были новые, хотя и стояли в некоторых местах колом от влажности и неумения клеить; в углу стояла тумбочка с витиеватым резным узором, отливающая свежим лаком, дальше – шифоньер, тоже совершенно новый. На полу только оставалось старое покрытие – доски разъезжались по сторонам, образуя трещины в палец шириной, из трещин на посетителя зелеными и белыми глазками глядела плесень.
Вскоре появилась ее мать и набросилась на нежданного гостя с криком:
– Ты чего моей дочери грубишь? Клочья свои сбрей сначала, потом с бабами разговаривай!
– Уймись, – коротко отрезал Петр и, пока хозяйка дома молчала от удивления, продолжил: – У тебя вообще-то не одна дочь, забыла?
– Одна! Одна у меня дочь! Дашенька умерла, а та, про которую ты говоришь – для меня теперь никто! Ты хоть знаешь, чем она зарабатывала?
– Знаю.
– А Господь Бог такого не прощает! – женщина погрозила кулаком.
– Господь Бог, может, и не прощает, – спокойно ответил Радлов. – А ты не Господь Бог, ты в первую очередь мать. И провинившегося ребенка должна принять в дом и окружить родительской заботой. Я, знаешь, редко, да тоже ведь в церкви бываю. Что-то не слышал я там чего-то вроде: выгоняйте детей ваших из дома и отбирайте у них все деньги. Даже близко не слышал ни на одной службе.