ку-то разум дан, чтоб думать, оттого мнение и меняется. Ежели раньше казалось мне, что вы меня выселить хотите – ну что с того, ну мать у тебя дура старая, чего теперь, злиться? А нонче-то я вижу, что мужик хороший, – Инна выдержала небольшую паузу. – Шалого-то он как разукрасил! Я ж поначалу перепугалась, а потом думаю – вообще-то правильно! И сразу как-то Радлова твоего зауважала опять. А Лука… хороший человек, да болезный.
Она взмахом руки подозвала дочь ближе, чуть перегнулась через стол и шепотом сказала:
– Лука ночами-то воет. Прямо как собака дворовая воет. А еще по стенам стучит. Точь-в-точь как тот старик, который в прошлую зиму от гриппа помер да неделю провалялся.
– Сочиняют, может. Местные сочинять горазды.
– Нееееет! – растянула Инна, откинулась назад и продолжила громче: – Я ж с ним сама говорила! Добежала в оттепель. Чего, спрашиваю, в стены долбишься? А он мне: муравьи у меня. По стенам, говорит, ползают, так я их давлю. Представляешь?
– Странно. К нему Петя часто забегает, ну ненадолго, так – проверить, все ли хорошо. Вроде муравьишку только один раз видел, и то осенью. Расплодились, наверное.
– Да не могли расплодиться-то! Аль букашки всякие, по-твоему, на холоде живут? У него же дом промерз насквозь, топит раз в неделю только. Я ж грешным делом подумала, как бы он там не закоченел.
– Ой, надо тогда Петю предупредить, чтоб в следующий раз получше все осмотрел.
– А сама чего?
– Боюсь, – призналась Тома и потупилась. – Боюсь в глаза ему смотреть. Не знаю я, как после смерти Ильи с ним себя вести, как разговаривать. Не знаю и все.
– А он-то знал, – туманно ответила старуха.
– Чего знал?
– Лизонька когда наша… в общем… приходил же. И к тебе, и ко мне.
Тамара помолчала немного, потом с силой выдавила из себя:
– Да стыдно мне перед ним!
– Чего это?
– У него сын умер год назад примерно. И он от этого с ума сошел. И помнит до сих пор, как в первый день. Значит, очень любил сына, понимаешь! А Лиза… в апреле два года будет, как ее нет с нами. И я живу, занимаюсь хозяйством, ем, сплю… грусть накатывает, но теперь уже редко. Выходит, я свою дочь любила меньше?
– Глупости-то зачем говорить? Я внучку очень любила, души в ней не чаяла! И Лизонька мне всегда: чего, мол, бабушка? Любила тоже. Я по осени-то к ней часто в гости приходила! И по весне буду! Жаль, сейчас не могу, на морозе задыхаюсь, – старуха немного сбилась, но взяла себя в руки и подытожила: – Только я тоже с ума не сошла. Так что к дочери своей ты прекрасно относилась, уж я-то знаю! И не в любви дело. Просто Лука разумом слаб. А ты, почитай, в меня! Баба сильная, всё на себе вынесешь.
– Сильная-то сильная, а как мне сегодня на рынке пакостей наговорили – чуть не разревелась.
– Кто?
– Да Ленку встретила.
– Ну? И чему дивиться? У вас же с юности вражда. А нонче она вообще от зависти пухнет! Муж-то у нее – алкаш, даже с Бориской Шалым пару раз пил, а это последнее дело! Под старую жопу-то вообще все мозги пропил! Давеча тут всей деревне рассказывал, будто покойники к нему приходили. С завода, мол, вышли старик, который по стенам стучал как раз, и тот паразит-утопленник, который позапрошлой осенью пшеницу сжег, и на него, значит, идут. Вообще из ума выжил, дурень.
– Мама, и откуда тебе все известно! Дома же сидишь.
– Так соседи-то навещают меня. Иной раз как языками зацепимся, ой! Полдня пролетит.
– Общение – это хорошо, – задумчиво протянула Тома. – С Ленкой и мне самой понятно. А остальные-то нас за что вдруг возненавидели?
– Да с голодухи верят люди во всякое! Я ж и сама раньше думала, что Радлов на заводе воду мутит. Матвей-покойничек переубедил меня. Ты не переживай, тяжелые времена кончатся – и ненависти конец придет.
– Хорошо, кабы так.
Тамара посидела еще немного и отправилась к себе. Подкрался вечер, неся на хвосте сумерки, так что Петр был уже дома – чертил что-то на втором этаже.
Тома долгое время стояла в дверном проеме залы, незаметно наблюдая за вязкими движениями мужа, похожего на оплывшую скалу, потом вошла и рассказала о ссоре в Вешненском.
– Плюнь, – коротко отрезал Радлов, не отрываясь от чертежей.
– Обидно просто, что все думают, будто ты на заводе сам все делаешь. За тебя же и обидно, – она тяжело вздохнула и поинтересовалась: – Петь, а почему там никого нет? Может, просто автоматически всё работает?
– Едва ли, – Петр пожал плечами. – Для автоматики тоже ведь люди нужны. На карьере у нас этой автоматики полно, а рабочих около сотни трудится! Ее же необходимо включать, выключать, чинить, обслуживать – как минимум, на каждый станок по машинисту требуется. А там никого.
– Странно это, что никого…
Радлов весь сжался и промолчал. Тома продолжила о другом:
– Представляешь, Иркина мать всем говорит, будто собственными глазами видела, как ты на заводе станками орудуешь.
– Кто б ее еще туда пустил, двери ни перед кем больше не открываются. А Ира, кстати, звонила, пока тебя не было. Замуж выходит скоро.
– Лишь бы на сей раз по-настоящему, – съязвила Тамара, но без особой злости.
– Нет-нет, все организовали уже. Ни за что не догадаешься, за кого!
– И за кого же? Кто счастливчик?
– Андрей.
– Наш Андрей? Тот, который первым участок продал?
– Именно он! Я вообще не в курсе, как они там встретились. При условии, что он вроде как очень недобро отзывался о ее прошлом.., – Петр смутился и долго подбирал подходящее слово, – …занятии.
– Да парень он практичный, расчетливый, а ты же Ирке деньги вернул. Может, это помогло ему изменить мнение.
– Их дела. Андрей хотя бы точно не обидит. Меня, кстати, на свадьбу пригласили.
– Поедешь?
– Если ты мне плешь за это не проешь, то поеду, – Радлов расплылся в широкой ухмылке, радуясь собственной шуточке.
– Да кто тебе ее когда ел! – игриво возмутилась Тома. – Поезжай, конечно.
4.
Через неделю была у Ирины свадьба, в Городе в каком-то скромном ресторанчике. Невеста сияла от счастья, а движения ее были медлительными и плавными. Петр при встрече как-то пристально на нее поглядел, широко заулыбался и спросил так, чтобы никто больше не слышал:
– Ир, а ты часом не беременная ли?
Женщина смутилась, полушепотом ответила:
– Третий месяц только, – затем неосознанно потянула руки к своему животу и добавила: – Вообще-то никто не замечает, мы и не говорили.
– У меня глаз наметан. Но я ни гу-гу, – Радлов приложил палец к губам и хитро подмигнул.
Веселой вышла свадьба. Гости поздравляли, вручали подарки да конверты, гудели и шумели. Жених глядел на конверты жадно, но к Ире явно относился хорошо – то по спине рукой проведет, то поцелует, то слово ласковое скажет. Сама Ира не пила, но никто особого внимания на это не обратил, поскольку и жених осилил лишь половину стопки – Андрей вообще алкоголь никогда не уважал.
А вот Радлов пил. Пил много и размашисто. И отплясывал так резво, и был весел и доволен, словно Лизу замуж выдавал.
К концу застолья его разморило от опьянения, жуткой стенокардии и усталости – у любого ноги загудят, коли столько танцевать, тем паче у грузного человека в возрасте.
Домой его довез Андрей, поскольку приговоренные им полстопки успели за день выветриться. Радлов распластался мертвым грузом поперек задних сидений и заплетающимся языком лепетал:
– Андрюша… ты пра… прости за дом… уж как завод цену поставил… ох… а себе-то я чуточку только. Чуточку только! А они же мне так и написали… а я себе… а они пишут, премия, мать их, включена. Слыхал такое? Премия включена…
– Да ладно, Петр Александрович, – спокойно отозвался водитель, с трудом угадав смысл этого набора слов. – Кто старое помянет, как говорится. И потом, о других думай, а себя не обидь. Так что не переживайте.
Добрались ближе к ночи, затемно.
Радлов выкарабкался из машины у западной расщелины – хотел проветриться, чтобы сильно не напугать жену. Ветер обдувал его со всех сторон и немного отрезвил – в голове, конечно, была сплошная муть, но хотя бы чувство равновесия более-менее вернулось. В рабочем поселке дома стояли от ночи темные, ни единого огонька в окнах не замечалось. Между домов натянуты были веревки, и вывешенное на них белье хлопало от порывов ветра. Других звуков не доносилось, так что кругом царила относительная тишина.
Подходя к своему дому, Петр увидел, как двое местных жителей что-то малюют на отремонтированном заборе, а третий ржавой стамеской ковыряет облицовочный кирпич. Рассвирепел Петр, бросился на них да всех распугал.
Первым делом он осмотрел повреждения от стамески – обнаружил несколько неглубоких царапин и небольшую дыру с крошащимися краями, проделанную вплоть до старого забора, который служил основанием для стены. Затем уставился на две надписи, жирно выведенные углем, но из-за темноты и опьянения поначалу ничего не разобрал. Буквы плясали, путались, и получалось что-то вроде: «дезсь ивжет». Несколько раз проговорил Радлов про себя это загадочное «дезсь ивжет» и наконец сумел прочитать. Первая надпись гласила: «Здесь живет жадная тварь». Ниже было приписано: «Убирай заво». В уставшем мозгу Радлова мельком пронеслась мысль, что, вероятно, возомнившие себя народными мстителями жители разбежались, не успев поставить букву «д».
Он попытался стереть угольные черточки, но не сумел – руку только запачкал. Понурый и обессилевший, вошел он во двор, дополз до входной двери и уселся на полу прихожей. Его встретила перепуганная Тамара и сорванным голосом произнесла:
– На улице шуршал кто-то. Я не пошла. Страшно стало.
– Там… написали, – Петр не смог закончить фразу и махнул рукой.
– Ты чего? – невпопад спросила женщина, не зная, как подступиться к нетрезвому мужу.
– Никому я не свой, вот чего!
Он долго сидел на одном месте, тупо разглядывая кусок противоположной стены да ноги снующей перед ним Тамары, потом издал какой-то нечленораздельный, но крайне агрессивный звук, медленно поднялся, пошатался немного на месте, как бы нащупывая баланс, чтобы не упасть, и рывком открыл дверь.