Бориска, пошатываясь, подошел к товарищу, самодовольно хмыкнул и ткнул его в раздувшуюся часть лица.
– За….и трогать! Болит! – крикнул рябой с негодованием.
– Ты бы, братец мой, силу-то рассчитывал.
– Я и рассчитывал, – Шалый вдруг заулыбался, широко и страшно. – Если б я не рассчитывал, этот бы сейчас деревянный бушлат примерял. Неужто не помнишь, как я семь лет назад одному уроду черепушку раскроил?
– Ты за это и сел, – недовольно отозвалась Ирина. – И, видимо, снова хочешь.
– А я везде проживу, я человек уважаемый, – Шалый посмотрел на сестру с вызовом и потряс перед ней кулаком, демонстрируя наколку в виде перстня и рыхлый шрам на пальце рядом.
– Уважаемый? Ну-ну. Знаешь, я в Городе много разных людей встречала. Нашлись и такие, у которых можно было кое-чего расспросить. В общем, ты своим партаком лучше не свети особо, – Ира цокнула языком и победоносно добавила: – Так-то, братец.
Бориска разом сник и спрятал руку с наколкой за спину.
– Много ты че понимаешь, – пробурчал он себе под нос.
– Я понимаю, что если твой друг помрет ненароком – проблемы будут и у тебя, и у меня. Так что хватай его за шкирку и тащи в Вешненское, пока он коньки не отбросил от нагноения или еще чего. Там травмпункт есть, авось, помогут.
– Пешком, что ли?! – в один голос воскликнули и Бориска, и рябой.
– За бухлом же ходите.
– Так это, – смущенно начал рябой. – Нам бы тогда затариться заодно.
Ирина поглядела на него с недоумением, потому Шалый вступился и пояснил:
– Денег-то дашь, нет? Мы иначе не пойдем.
– У вас же полон дом самогонки.
– А чего нам пустыми-то ходить? Про запас возьмем!
Женщина недовольно скривилась, но две сотенные купюры все-таки протянула.
– Эй, ты давай-ка сверху доложи одну, как вчера, – сказал ей брат голосом, захлебывающимся от жадности. – Мы на это ничего приличного не купим.
– Значит, покупайте неприличное. Вам все равно, что себе в глотки заливать.
Шалый злобно прохрипел что-то невнятное, но деньги принял. Потом ухватил рябого за плечи, и вместе они вывалились за порог.
Подождав пять минут, чтобы никто не вернулся, Ира заперла болтающуюся дверь и стянула с себя куртку – здешних жильцов грел алкоголь, но вообще-то изба толком не отапливалась, а подключением к общему котлу никто своевременно не озаботился, так что приходилось ходить в верхней одежде.
Кожу мгновенно стянуло от холода, но, невзирая на это, женщина сняла также кофту и белье и оказалась голой. Все утро у нее жутко зудел низ живота, и еще где-то под левой лопаткой, так что она принялась с беспокойством себя осматривать. На животе обнаружилась полоска ярко-розовых волдырей небольшого размера, тянущаяся до самого начала бедра. На спине, если верить осязанию, была та же самая сыпь, и тоже полоской.
Ира взяла кофту, вывернула ее наизнанку, внимательно осмотрела каждый шов и нашла в ткани несколько мелких шевелящихся точечек. «А клопы все-таки есть, – подумала она. – И ведь от мороза не мрут, падлы».
Затем подошла к старой кушетке и, охнув от натуги, перевернула матрас. По углам болталась бело-серая шелуха от кладок насекомых, от шелухи в разные стороны расползались мелкие точечки – такие же, как в швах. Взрослых клопов, длиной в полсантиметра, нашлось всего три штуки – жирные коричневые пузырьки с темной сердцевиной и отвратительными брюшками, разрезанными на сегменты, нахально сидели по центру и переваривали кровь, выпитую за ночь из живота и спины новой постоялицы.
Ирина с отвращением бросила матрас на пол.
Побродив по клетушкам, на которые была разбита изба изнутри, она отыскала ржавый умывальник и промыла места укусов холодной водой. Вернулась в большую комнату, покопалась в куче бутылок у стены, нашла ту, в которой была водка, откупорила ее и залила полоски волдырей. Кожу невыносимо жгло, но зуд прекратился сразу.
Остатки жидкости женщина вылила на матрас, уделив особое внимание кладкам. При соприкосновении со спиртом насекомые скукоживались в комок, дергались да почти тут же дохли.
Расправившись с ними, Ира достала из чемодана другую одежду, натянула на себя всё свежее, закуталась в куртку, легонько поежилась и принялась пересчитывать остатки денег. Вышло две с половиной тысячи. «Не особо мама расщедрилась. Моими-то деньгами! – мысленно возмутилась женщина. – Это я, я заработала! А они с Машкой живут и в ус не дуют! Машке-то уж сорок скоро, женихи ей не светят, вот она и не защищает меня. Старая дева. Уютно под мамкиной юбкой устроилась».
Потом Ирина еще раз перебрала мелкие купюры, уже не считая, и подытожила: «Итого две пятьсот. Уехать можно. Четыреста рублей на билет. Около того. Будет две. На них можно… да что на них можно! Это сутки в гостиницу проторчать с учетом еды. Твою-то мать, ну как можно было так вляпаться!». В порыве ярости она бросила деньги на пол, но тут же собрала их, спрятала обратно в карман и продолжила рассуждать: «Так что же мне делать? Вернуться? И снова… снова… нет, я вообще-то могу. Я даже очень легко могу, только это же не навсегда. По-хорошему, можно за два-три года на квартиру накопить, ни в чем себе не отказывая. А это, конечно… – тут она сама себя перебила: – Боже, Ира! Да кого ты обманываешь! Чего тут заоблачные планы строить, на эти жалкие две с половиной физически невозможно устроиться. Даже если в старое место пойти, не делается ведь все за один день».
Устав от печальных дум, женщина отправилась в погреб, чтобы найти, чем пообедать, но ничего, кроме пары бутылок водки и запасов самогона, не нашла.
Тогда она отправилась в общий амбар, где столкнулась с Радловым – он принес мешок крупы для жителей, вроде как с тем нацелом, чтобы больше у него не воровали.
Ирина потупилась, хотела поначалу спрятаться, но деваться было некуда – никаких сплошных стен или заграждений, за которые можно было юркнуть, в амбаре не имелось. Она набралась храбрости, подошла первая и сказала:
– Петр Александрович, здравствуйте!
– Ну-ну, – недобро отозвался Радлов, ворочая мешок. – Ты, видно, не знаешь, что брат твой за зиму растрезвонил, как ты их надоумила на могиле Лизаветы пакости написать. На могиле моей дочери!
– П… простите, – пролепетала Ира, совершенно растерявшись.
– Бог есть. Он простит, – тут Петр отпустил наконец мешок, развернулся всем своим необъятным туловищем в сторону женщины, навис над ней этакой глыбой, затмевающей белый свет, и добавил с каким-то злобным задором: – Мама твоя тоже успела кой-чего порассказать. Вся деревня знает, – затем подошел еще немного ближе, сверкнул красными от бессонницы глазами и спросил шепотом: – Ну, и кто теперь шалава?
Не дожидаясь какой-то реакции, он окинул девушку презрительным взором и пошел прочь.
Ира минут пять стояла без всякого движения и переваривала услышанное. Глаза жгло, но она сумела не разреветься. Отмахнулась, набрала немного картофеля и неспешно двинулась в сторону временного пристанища.
Шалого с собутыльником до сих пор не было. Ира немного прибралась, отмыла заляпанный стол, приготовила пюре. Потом долго смотрела в окно, ожидая, когда еда остынет – снаружи пролетали редкие черные пылинки с отвала, и было тускло и убого. Где-то завыла собака, и женщина почудилось, будто собаки здесь воют не по природе своей, а оттого, что вынуждены каждый день наблюдать эту безрадостную картину.
Оторвавшись наконец от окна, она села на матрас, до сих пор лежавший на полу мертвым грузом, поставила себе на колени тарелку и принялась за обед.
Ела картошку и плакала.
Брат вернулся к вечеру. Один.
– Что случилось? – поинтересовалась Ирина без особого интереса, больше чтобы не молчать.
– Скулу я ему расколошматил, – мрачно ответил Шалый. – В Город увезли, в больницу.
– А разве такое не должны сразу в травмпункте исправлять?
– Должны. Да только я ему кость раскрошил вдребезги, оказывается. Вроде как надо еще смотреть, где какие осколки, и по кусочкам это все собирать.
– Полицейские там, часом, не пытались разузнать, как это вышло, что бывший зэк опять изуродовал человека?
– Не пытались, – Бориска вдруг расплылся в улыбке и гордо добавил: – Он же не фуфло. Он меня не сдаст.
– Ну, глядишь, один-то пить меньше станешь.
Но пить Шалый стал только больше – весь вечер вливал в себя без разбору то водку, то самогон, словно пытался за двоих напиться, бурчал какие-то угрозы и проклятья, а глаза его, изрешеченные редкими засаленными патлами, свисающими на лоб, наполнялись постепенно лютой злобой и горели, как у затравленного звереныша.
Оставив его, Ира потихоньку отправилась спать. Спала беспокойно, как и в прошлую ночь. Ей мешал брат своими ядовитыми бормотаниями, а, кроме того, постоянно казалось, будто кто-то заползает под одежду – то ли не все клопы передохли, то ли просто чудилось от нервозности.
Часа в три, кажется, она смогла провалиться в липкую дрему, но почти сразу пробудилась оттого, что сверху нависла черная тень. Женщина распахнула тяжелые веки и столкнулась взглядом с Бориской – тот стоял над кушеткой и смотрел на сестру, не отрываясь. Ира вздрогнула и, ничего не соображая, присела на постели. За окном только начало светать.
– Ты чего? – спросила она и услышала, насколько сильно у нее дрожит голос.
Шалый разомкнул ссохшиеся губы и выдавил из себя глухие слова, пропитанные ненавистью:
– Я тебя, тварь, грохну сейчас.
– Да что стряслось-то?
– Вы! – невпопад отозвался Борис, срываясь на крик. – Это всё вы! Отца со свету сжили, стервы! Меня выгнали! А ты вообще семью опозорила! Еще что-то про наколку мою тявкать осмелилась! Я тебя порешу, слышишь!
Он сыпал угрозами и оскорблениями, но не двигался с места. В голове у Ирины пронеслось две мысли: либо братец по пьяни вспомнил какие-то свои злоключения на зоне, либо действительно обиделся на то, что ей стало известно истинное значение наколки в виде перстня.
Дожидаться, пока Шалый начнет предпринимать какие-то действия, она не стала – быстро слезла с койки, схватила чемодан и ринулась на улицу. Бориска остался в том же положении, словно разговаривал с воздухом или бестелесным духом, и вообще не заметил исчезновения гостьи.