Однако не все верили в справедливость системы. Среди недовольных была фрау Хильдегард Б. из Магдебурга (ГДР). В 1975 году после долгого ожидания она наконец получила участок земли, но должна была заплатить за него более высокую цену, чем ожидала. В гневе она подала протест властям, поскольку считала, что заслуживает большего, добросовестно и долго прослужив государству на должности главы исполнительного комитета заводского профсоюза. Председатель местного отделения Ассоциации садовников, дачников и мелких животноводов отписал ей ответ, в котором не соглашался с тем, что с ней обошлись несправедливо. Он подчеркнул, что все, кто получили участки до нее, также были добросовестными «активистами» и заслуживали привилегий. При этом он все же пошел на компромисс и выделил ей участок подешевле{1021}.
Растянутые ответы чиновников показывают, как одержимо режим стремился поступать справедливо. Любое подозрение в том, что привилегии предоставлены недобросовестному гражданину, нарушало общественное спокойствие и готовность «играть по правилам». Однако чем решительнее государство отказывалось от идеи преобразования общества, тем труднее было обеспечить прямую связь службы и вознаграждения. Режим все более приближался к патернализму жадных начальников и их подчиненных, отдаляясь от модели заботливых отцов и послушных детей. В то же время подчиненные понимали, что они получают награды скорее за стабильную преданность режиму и низкопоклонство, чем за абстрактные социалистические добродетели. При том что партия больше не стремилась мобилизовать рабочих на строительство социалистической утопии, ее начальники и чиновники пользовались большим влиянием в повседневной жизни.
Когда в 1983 году Майкл Буравой поехал работать в Венгрию на автозавод, его поразило то, насколько это предприятие отличалось от такого же завода в Чикаго, где он работал десятилетием ранее. Очень различались отношения между руководителями и простыми рабочими. В США не гарантировалось сохранение рабочих мест, зато гарантировалась регулярная зарплата. В Венгрии было все наоборот. Уволить людей было очень трудно, зато рабочим платили в зависимости от объемов производства: если кто-то выполнял только 50% «нормы», ему выдавали 50% зарплаты. В США независимые профсоюзы добились того, что для рабочих была установлена минимальная фиксированная заработная плата, меньше которой нельзя платить, сколько бы работы ни было выполнено. Венгерская система наделяла руководителей завода, начальников цехов и старших мастеров большими полномочиями, они могли устанавливать любые рабочие нормы и платить в соответствии с выполнением нормы, а кроме того, отдавать лучшие станки и самые легкие задания своим друзьям и знакомым. Боровой, как «незваный гость» из-за рубежа, получил старый станок и трудную работу, при этом он выполнял 82% нормы и зарабатывал 3600 форинтов, в то время как его знакомый рабочий, имевший связи в руководстве, зарабатывал 8480 форинтов{1022}. Венгерский поэт и левый диссидент, впоследствии поклонник политики Маргарет Тэтчер Миклош Харашти, который в начале 1970-х годов работал на тракторном заводе «Красная звезда», так описывал полномочия начальника цеха: «Начальник цеха не просто организует нашу работу: прежде всего он организует нас. Начальники цеха распределяют нашу зарплату, нашу работу, в том числе сверхурочную, наши премии, вычеты из зарплаты за брак. Они решают, когда у нас отпуск, они пишут на нас характеристики для любой государственной организации, которая может их потребовать…»{1023}
Полномочия руководителей различались в разных странах советского блока. В Китае предприятия пользовались правом контроля над распределением продовольствия и жилья, поэтому рабочие старались сохранить хорошие отношения с руководством. В 1970-е годы продолжался период «групповщины», сложившейся во время Культурной революции, однако позже он стал зависеть не от соблюдения принципов идеологии, а от личных связей. В Венгрии в 1970-е годы руководители больше контролировали доходы, нежели распределение жилья. В ГДР, напротив, система сдельной оплаты в соответствии с объемами труда была слабее, однако тут руководители использовали структуры стимулирования при распределении смен и комплектации бригад. Если рабочие и протестовали, то это были отдельные, изолированные выступления, которые редко перерастали в забастовку всего предприятия.
Однако неверно делать вывод о том, что везде начальство было всесильным. Как в большинстве патерналистских обществ, «отцы» и «дети» были связаны многочисленными внутренними правилами, традициями и взаимными обязательствами. Это означало, что руководители не могли абсолютно во всех ситуациях делать то, что им вздумается. Один рабочий описывал необычную ситуацию, когда руководители оказывались в сильнейшей зависимости от личных связей: «Настоящая сила и власть зависели от этого рода связей. Распоряжения нового заместителя директора нашего завода никто не выполнял, так как этот человек не имел связей. Ему понадобилось очень много времени на то, чтобы построить эти связи, до того, как люди стали выполнять его распоряжения. Выполнение приказов зависело от наличия дружественных отношений: вроде как друзья помогали тебе тем, что выполняли твои просьбы»{1024}.
В поздних социалистических обществах возникли более фундаментальные причины слабого авторитета руководителей. Возможно, они и сохраняли контроль над заработной платой и распределением благ, однако проблема состояла в том, что в странах советского блока был дефицит рабочей силы, и недовольным ничего не стоило уволиться и найти новую работу. Руководители также полагались на сплоченность рабочих и их готовность гибко действовать в условиях экономики, сопровождающейся сбоями в производстве и дефицитом. Если рабочие не станут взаимодействовать и трудиться сообща, предприятие не выполнит план, и руководители будут наказаны. Председатели колхозов находились в похожей ситуации. Один из председателей колхоза в румынском жудеце (административном округе) Олт объяснял, как ему было сложно заставить крестьян работать в колхозе, когда появилась возможность трудиться на местных малых промышленных предприятиях или на собственных огородах. Особенно тяжело было заставить людей брать на себя ответственность: «Самая трудная часть моей работы — заставить людей работать. Постоянно не хватало бригадиров, и я слонялся от дома к дому, повторяя одни и те же обещания сделать людей начальниками. Одним нужен был газ в баллонах, другим мясо. Я не мог удовлетворить их запросы, а руководители нам были по-прежнему нужны»{1025}.
Эта картина (чиновники с ограниченными полномочиями, вынужденные идти на компромисс со своими подчиненными) подкреплялась сатирическим описанием советской системы русского философа Александра Зиновьева в книге «Зияющие высоты» (1976). Согласно Зиновьеву, главная сила советской системы заключается не в Кремле, а в коллективе как таковом, будь это заводской цех, колхоз, академический институт или жилой дом. Хотя руководители и чиновники назначались сверху, они отождествляли себя с коллективом, а не с начальниками. Хотя руководители часто превышали полномочия, стремились увеличить свою власть, их всегда сдерживал тот факт, что их карьерный рост напрямую зависел от работы их подчиненных, от контроля местной партийной ячейки и «от рядовых сотрудников, которые пишут жалобы и анонимные письма в разные инстанции». Таким образом, власть руководителей только и позволяла, что набить собственные карманы, а также карманы их «прихвостней и подхалимов»[734]. Фактически изменить организацию предприятия было невозможно: «даже самая малая инициатива стоит руководителям огромных усилий, и очень часто результатом становится сердечный приступ».{1026}
К описанию Зиновьева следует относиться очень осторожно. Так, например, жизнь академической элиты была совершенно другим миром по сравнению с жизнью обычного рабочего или крестьянина. Однако, несмотря на это, он помогает понять парадокс зрелой социалистической системы: ее законность постоянно оспаривалась в многочисленных жалобах людей на несправедливость и лицемерие, однако она сохраняла поразительную стабильность (кроме некоторых ситуаций, например, в Польше).
Одной из причин стабильности служило чувство защищенности в коллективе: уволить человека с должности было очень трудно. Кроме того, Зиновьев обоснованно говорил об относительной «простоте жизни» по сравнению с Западом. Как это ни парадоксально, в этих якобы бюрократических обществах люди были в меньшей степени связаны канцелярщиной и бюрократической волокитой, чем в условиях современного капитализма. Все можно было решить на рабочем месте, без необходимости обращаться в целый ряд частных организаций (например, банки, страховые и энергетические компании). На то, чтобы достать желаемый товар, уходило много времени и энергии, тем не менее в большинстве социалистических стран во все времена можно было рассчитывать на минимальный стандартный уровень жизни. Кроме того, обычно людям не надо было много и трудно работать (хотя в тех странах, где возникла широкая «черная» экономика, люди оказывались вынуждены работать много). И все же коллектив вовсе не был косной, статичной структурой, в нем присутствовал дух соперничества. Усердная работа и открыто выраженные амбиции, возможно, не приносили желаемого результата, однако существовало немало возможностей продвинуться по службе, используя политиканство и хорошие связи с начальством{1027}