Трупы нападающих лежали вдоль дороги десятками. Горняки пострадали меньше. Пулеметы противника ничего не могли поделать с баррикадой. Разнести ее могла бы только артиллерия. ‹…› Через несколько дней в район прибыли две артиллерийских батареи, один кавалерийский дивизион и большой отряд пехоты и милиции. ‹…› Район был объявлен на военном положении. – А. Грене. Война в Харланском графстве // Смена. 1931. № 207–208.
В ноябре 1931-го в Харлан отправилась писательская комиссия во главе с Драйзером, созданная Национальным советом защиты политзаключенных и компартией. К Шервуду Андерсону, Дос Пассосу, Малькольму Каули, Уолдо Фрэнку присоединился Орниц. Мемуары Фрэнка передают не смягченный годами ужас, испытанный писатель, в номер которого вломились пьяные наемники и, поводя стволами, объясняли, как в их краях обходятся с «красными умниками». Фрэнка выволокли из гостиницы, затолкали в автомобиль, повезли в ночь.
Смерть я чувствовал в упор.
Фрэнка и схваченного вместе с ним адвоката только избили до крови рукоятками пистолетов, объяснив для проформы шерифу: «Они друг с другом ни с того ни с сего подрались».
Большое жюри округа Белл обвинило писателей в «преступном синдикализме» и выдало ордер на арест Драйзера. ФДР, тогда еще губернатор штата Нью-Йорк, остановил «дело писателей». Итогом поездки стали доклад «Шахтеры Харлана говорят: отчет о терроризме на угольных шахтах Кентукки» и пьеса Орница «В новом Кентукки».
Теперь, в мае 1934-го, мандат Совета защиты политзаключенных получил Лоусон. По сравнению с тем, на что решился он, поездка в Харлан – пикник. Лоусон в одиночестве направился в известную безнаказанными расистскими зверствами Алабаму – проведать «парней из Скоттсборо». Сам генсек Эрл Браудер, попыхивая трубкой, объяснил ему: партия в Алабаме на нелегальном положении, и лучше с местными партийцами вообще не встречаться.
Лоусон озаботился рекомендательными письмами к местным журналистам от нью-йоркских редакций. Скорее, успокаивал нервы, заклинал реальность: письма словно подтверждали обыденность его поездки как бы по литературным делам. Терапия не удалась. Перед отъездом Лоусон столь удачно пообедал, что покинул Нью-Йорк в алкогольной коме, ощущая себя пассажиром межпланетной капсулы, уносящейся к звездам.
По пути Лоусон остановился в Атланте, Джорджия, чтобы встретиться с 21-летним негром-профсоюзником Энджело Херндоном. За организацию шествия безработных по закону о мятеже времен Гражданской войны он получил «от 18 до 20 лет» тюрьмы. Вскоре приговор отменят, Херндона освободят, завершится судебная эпопея относительно споро – через три года. Но в тот момент ничто не было решено. Лоусон запомнил Херндона «сидящим под слепящей лампой в окружении четырех охранников с винтовками, растерянным, нервным и охваченным страхом».
Если Лоусон решил, что морально готов к Алабаме, он ошибался. Браудер все-таки сжалился и дал ему некоторые инструкции. Лоусону было велено остановиться в лучшем отеле Бирмингема и ждать. На второй день, когда он начинал тихо сходить с ума от неопределенности, пришла девушка: белая, типичная южанка, жена секретаря нелегального парткома.
«Парни» были угрюмы, неразговорчивы, не доверяли чужаку. Чужака охватил страх, что его не выпустят за тюремные ворота, запрут здесь, вместе с мрачными смертниками. Впрочем, на свободе было не веселее. В местной газете он прочитал, что «мистер Лоусон не обычный осел. Мистер Лоусон – профессиональный осел. И он за это заплатит».
[Зал суда заполнили участники фашистской организации из Бирмингема] «Белый легион», которые выглядели и вели себя, как киношные гангстеры. ‹…› [Юные красные, приехавшие с Севера,] провозглашали право на национальное самоопределение для своих черных братьев и пророчили Советскую Алабаму, что не производило никакого впечатления на судью Эйбернейти, который сонно сидел в кресле-качалке и жевал табак, время от времени аккуратно выплевывая его в плевательницу на изрядном расстоянии от его сидения.
На выходе полицейские оттеснили Лоусона и велели ехать с ними.
– Я драматург из Нью-Йорка.
– Все, кто мутит воду, из Нью-Йорка.
В участке Лоусон провел несколько часов. Более всего полицейских интересовало, еврей ли он. Лоусон не отпирался и услышал массу разнообразных шуточек в свой адрес. Потом ему велели проваливать: полиция хотела бы, но никак не может защитить его от «белых легионеров». Нью-йоркский еврей, к собственному удивлению, оказался крепким орешком.
Я уехал, но через несколько недель вернулся с делегацией, расследующей нарушения гражданских прав в Бирмингеме. Меня снова арестовали, на сей раз обвинив в «преступной клевете» на основе ‹…› моих статей. ‹…› Меня выпустили на поруки и снова категорически приказали покинуть город.
В июле Лоусон снова в Бирмингеме и снова арестован: о его эпопее знала уже вся страна. Придя к выводу, что «вызревание эмбриона фашизма на Юге абсолютно аналогично тому, что происходило в гитлеровской Германии», Лоусон решился и в ноябре 1934-го оповестил читателей New Theatre: «Я без колебаний объявляю своей целью выражение коммунистической позиции».
Так умер «буржуазный Гамлет» и родился, как его назвал коллега, будущий осведомитель Мартин Беркли, «великий Пу-Ба коммунистического движения». Беркли имел в виду персонажа комической оперы Гилберта и Салливана «Микадо», самодовольного сановника, внушительный список должностей которого венчала должность Главного-по-всему-остальному.
Лоусон, Орниц, Коул и еще 60–70 тысяч американцев еще не вступили в компартию (а большинство еще и не помышляло), а их судьба была не просто предопределена, а прописана в 352-страничной книге «Красная сеть: „Кто есть кто“ и пособие по радикализму для патриотов». Ее в 1934-м издала за свой счет двухтысячным тиражом Элизабет Диллинг, сорокалетняя домохозяйка из Чикаго и кинолюбительница, страстная и, очевидно, умелая.
Со стороны казалось, что она крепко стоит на земле. Узнав, что муж завел любовницу, Элизабет со своей мамой ворвалась в дом развратницы, немного постреляла из револьвера и оштрафовала мужа на сто тысяч. Но душа ее изнемогала от страданий за расу и веру, которым грозили погибелью коммуно-жидовские бесы. К 1931-му ее нервы настолько истончились, что доктор прописал срочную перемену обстановки. Путешествия ей всегда были в радость: она объездила с мужем Европу, добилась аудиенции у папы.
Выбору Диллинг нельзя не подивиться. Где бы вы думали, она решила поправить нервы? В СССР, натуральном аду земном. Поездку она пережила, но описала ее именно как нисхождение в ад. Жизнь даже в Москве и Ленинграде на пике индустриализации и коллективизации была тяжела, но, читая Диллинг, понимаешь, что на любое бытовое уродство – беспризорников, клянчащих сигареты, разбитые дороги – она смотрела через исполинскую лупу. А атеистической пропагандой – по ее словам, Христа в СССР изображали как каннибала и эксплуататора, – мазохистски упивалась.
Ужаснее всего для нее были не хлеб и огурцы, от которых болел желудок, а «сексуальное равенство», огромный нудистский пляж в Москве (он производил неизгладимое, как правило, положительное впечатление на американских гостей столицы), ясли, общие кухни в домах-коммунах, контрацепция, аборты. Коммунизм – это «атеизм, сексуальная дегенерация, разрушенные дома и классовая ненависть».
Один еврей тайком показал ей карту США, отпечатанную в предвкушении скорой советской оккупации: города на ней поименованы на русский лад.
В жизни Элизабет будут и счастливые путешествия. В Германию, где она побывала по пути в СССР, Диллинг вернется в 1938-м как гость рейха.
Германский народ при Гитлере доволен и счастлив. ‹…› Не верьте россказням, отрицающим великое благо, которое сотворил для своей страны этот человек. ‹…› Лично я возношу хвалу богу за сопротивление, которое Германия оказывает коммунизму.
К чести Диллинг, она умела признавать ошибки, после войны пересмотрела отношение к Гитлеру и скрепя сердце признала в 1954-м, что фюрер оказался не посланцем небес, а евреем на содержании у мирового еврейства.
Очень понравилось Диллинг (1938) и в Испании, на франкистской территории. После падения республики она вернулась в Пиренеи (1939): ее потрясли казематы, в которых коммунисты терзали свои жертвы, и соборы, «разрушенные красными с тем же сатанинским, жидовским ликованием, которое они продемонстрировали в России».
Диллинг смонтирует и будет показывать на своих лекциях фильм «Красные камеры пыток» (1938). Обнаружив, что никто не верит в ужасы, свидетелем которых она была в СССР, Диллинг решила «пробудить» Америку. Начала она лекторскую карьеру на приходском уровне, но слух о воительнице разлетелся по стране. Ее поддержали «Американский легион» и «Дочери американской революции». В 1932-м вышел ее первый сборник статей «Красная революция. Хотите, чтобы такое же случилось у нас?»
В 1933-м на нее снизошло знание, что делать: инвентаризировать, сосчитать, поименно назвать врагов, плетущих «красную сеть». Полтора года по восемнадцать часов в день она читала и выписывала имена и названия, названия и имена, читала и выписывала, выписывала и читала. Своего рода самоистязание, подвиг веры: читать-то приходилось то, что она не выносила до рвоты: коммунистические газеты и брошюры.
Бедные ее нервы. Неудивительно, что, когда ее через несколько лет пригласят в Чикагский университет, Диллинг, зайдя в аудиторию, обведет студентов глазами и вымолвит: «Вы все – морские свинки Сталина».
Открывалась «Красная сеть» подборкой статей Диллинг, но главным были списки примерно 1 300 «коммунистов, радикальных пацифистов, анархистов, социалистов и членов ИРМ» и 460 «подрывных организаций» – обществ дружбы, комитетов помощи и прочих культурных связей.
Список персоналий кажется перечнем действующих лиц пьесы абсурда.
Исходя, очевидно, из принципа «мертвые хватают живых», Диллинг внесла в него покойников: Либкнехт, Луначарский, Коллонтай, почему-то Фрунзе. Их шеренгу возглавил злосчастный Николай Ленин, извлеченный из протоколов Овермена.