Два Лафолетта – живой и покойный, отец и сын. Страстный изоляционист сенатор Най. Махатма Ганди и Рабиндранат Тагор. Фрейд: его Диллинг ненавидела эксклюзивно за то, что он называл религиозные представления иллюзиями. Через несколько лет, когда Генри Форд поручит ей проверку «своих» учебных заведений, она первым делом выкорчует из библиотек «фрейдистскую дрянь».
Их присутствие (как и Эйнштейна, Бернарда Шоу, Генриха Манна, Герберта Уэллса) можно объяснить. Но как, ради бога, попал в большевики Чан Кайши, восемь лет как вырезавший компартию Китая?
Шервуд Андерсон, Драйзер, Дос Пассос, Синклер Льюис, Синклер и Стеффенс – обязательная часть программы (озадачивает Торнтон Уайлдер). Фотограф Маргарет Бурк-Уайт виновна и в браке с Колдуэллом, и в поездках на стройки пятилеток.
В области зрелищных искусств улов скуден. Острый глаз Диллинг не пропустил Орница: «называет себя атеистом», поддерживал Фостера, состоит в Комитете помощи политзаключенным и Комитете помощи бастующим шахтерам в их борьбе с голодом.
Названы Ленгстон Хьюз и Ларкин, еще не переехавшая в Голливуд, драматурги Оррик Джонс, Мелвин Леви, Элмер Райс. Диллинг с тревогой отмечает, что пулитцеровский лауреат Сидни Ховард «часто бывает в Голливуде». Участием в «Международной рабочей помощи», Комитете помощи жертвам войны и фашизма и Общества культурных связей с Россией скомпрометирована 35-летняя Ева Ле Галлиенн: пионер американского репертуарного театра, исповедница Искусства в пику презренному шоу-бизнесу, незабвенная Гедда Габлер. В 1934-м на нью-йоркской сцене правит бал агитпроп, и она кажется реликтом далекого прошлого. Но после войны КРАД подтвердит подозрения Диллинг: «Гедда Габлер» попадет в списки.
В общем, «Красная сеть» подтверждает скромность (до степени неразличимости) красной прослойки в Голливуде. На взгляд Диллинг, все гораздо серьезнее.
Три имени, в первый и последний раз встречающиеся в списках коммунистов, – как три выстрела.
Алла Назимова!
Сергей Кусевицкий!
Леопольд Стоковский!
Стоковский не без греха.
В январе 1934-го на вечере, посвященном десятилетию со дня смерти Ленина, руководитель Филадельфийского оркестра дирижировал «Одой Ленину» Александра Крейна. А два месяца спустя взял да и включил в программу концерта для юношества «Интернационал». «Американский легион» энергично возмутился. Стоковский удивился: хотя «Интернационал» – советский гимн, его исполнят в оригинальном варианте, на французском языке.
Зал радостно подпевал.
По меркам 1934 года – тем более послевоенным – это гарантировало волчий билет. Но Стоковского никто никогда не тронул, даже по горячим следам. Назавтра после концерта The Pittsburgh Press писала с нежной усмешкой:
Как ни странно, никакие последствия, предсказанные филадельфийскими суперпатриотами, не материализовались. Даже здание Independence Hall не сдвинулось с места от исполнения в городе коммунистической песни.
Объяснить это можно лишь репутацией Стоковского. Эксцентрик, блаженный, с причудами. Хочет – дирижирует без палочки или без партитуры, хочет – «Интернационал» исполняет.
На белоэмигранта Кусевицкого никакого красного компромата (за исключением, очевидно, пожертвований Межрабпому) не найти.
Но, конечно, Назимова – Саломея и Маргарита Готье, лесбийская богиня, рассекающая Голливуд в огромном автомобиле, хозяйка виллы «Сад Аллы» – в амплуа коммунистки вне конкуренции.
Самовары и султаны.
Кинжал в сатиновых ножнах.
Вороны.
Ревнива цитра.
Домашняя пантера.
Дыхание Аравии…
Импрессионистическое стихотворение, посвященное ей актрисой Биби Дэниэлс, – вот это Назимова.
Ее движения никогда не шокируют, часто увлекают и всегда соблазняют ‹…› ощущение чудесных арабесок в черно-белом остается в памяти после встречи с Назимовой.
«Стихотворение в прозе» Луи Деллюка, притворившееся рецензией, – вот это Назимова.
Как ее угораздило запутаться в «красной сети»?
Причастность к Всемирному антивоенному конгрессу да сотрудничество с журналом Soviet Russia Today – и все?
Оказывается, и на Диллинг бывает проруха. Непостижимо, что она пропустила в другом советском пропагандистском издании – Soviet Russia Pictorial (ноябрь 1923 года) – текст «Назимова хочет признания Советов»:
Неужели просить правительство США, чтобы оно вело себя по отношению к России так же, как люди обычно ведут себя по отношению к соседям, означает просить слишком многого? Разве мы настаиваем, чтобы те, кто живет за соседней дверью, жили точно так же, как мы, обращались со своими детьми точно так же, и точно так же вели свое хозяйство? Конечно, нет. Почему же нельзя применить те же правила к международным отношениям? Почему не признать за русским народом права на собственную форму правления? Почему сейчас СССР отказывают в признании, если вопрос о дипломатическом статусе России никогда не вставал при автократическом царском режиме? Что такого случилось в России, чего не бывало прежде? Я только что перечитывала про Французскую революцию. [То, что творилось тогда], даже сравнивать нельзя [с тем, что было в России].
Диллинг написала еще не одну книгу. К выборам 1936-го – «Красные протоколы Рузвельта и его подноготную», к выборам 1940-го – «Спрута». Под псевдонимом «Преподобный Фрэнк Вудрафф Джонсон»: не потому, что стеснялась полета своей юдофобии, нет; теперь недоверчивым читателям, интересующимся, есть ли авторы, солидарные с Диллинг, она с чистым сердцем рекомендовала «уважаемого священнослужителя».
«Красную сеть» Америка оценила.
При цене в доллар пятнадцать центов две тысячи экземпляров разлетелись за десять дней. К 1941-му «Сеть» выдержала восемь переизданий (общий тираж – 16 тысяч). Оптом ее закупали Ку-клукс-клан, Германо-американский союз, Пинкертон, полиция Нью-Йорка и Чикаго. Полторы тысячи экземпляров приобрели фабриканты слезоточивого газа: книгу они распространяли среди национальных гвардейцев и почему-то среди сотрудников Standard Oil.
Но «Сеть» сыграла бы уникальную роль в истории, даже если бы ее прочитал один – главный – читатель. А он ее прочитал: Гувер оценил и применил метод Диллинг на практике. Непостижимо, как она в одиночку, на голом энтузиазме, на ощупь, придумала идеальную бюрократическую матрицу репрессивных кампаний. Все базы данных, от которых отталкивались КРАД и другие комиссии, построены по принципам, интуитивно определенным Диллинг.
Собирать материал из максимально широкого круга открытых источников: его хватит, чтобы инкриминировать кому угодно что угодно – раз.
Брать на карандаш любого, чье имя хоть раз упоминалось в связи с «подрывными организациями» – два.
Брать на карандаш все организации, к которым причастны «элементы», признанные «подрывными» по причинам, к этим организациям отношения не имеющим. Наличие даже одного попутчика компрометирует организацию – три.
Относиться к любой гуманитарной, правозащитной, благотворительной деятельности как к ширме для деятельности «подрывной» – четыре.
Исходить из презумпции не просто всеобщей виновности, но «виновности по ассоциации». Все, кто сидел за одним столом с коммунистом, не зная о его партийности, виновны – пять.
Даже структура отчетов всех комиссий копирует структуру «Сети»: теоретически-конспирологическая преамбула, доказывающая преступность коммунизма; списки «антиамериканцев» и «антиамериканских» организаций.
Сама Диллинг тоже побывала в шкуре «антиамериканского элемента». Она так активно боролась против ленд-лиза и вступления в войну, что в 1942-м угодила – с тремя десятками единомышленников – под суд по обвинению в заговоре. «Крупнейший в истории США процесс над изменниками родины» обернулся конфузом. Обвинение не доказало их связь с рейхом.
Страшно подумать, на что способна одна-единственная американская домохозяйка.
Глава 6СССР-1. Немыслимая земля бессмертия. – Москва как самый космополитический город мира. – Америка эмигрирует в Россию
Даже убив в себе «буржуазного Гамлета», Лоусон не мог – не только из-за личной привязанности – взглянуть на Доса свысока.
В отличие от Лоусона, Дос побывал в СССР. Ему можно было только завидовать. Лоусона в СССР мало кто знал. Дос пользовался культовым статусом у молодой интеллигенции СССР, страны его идеального читателя, чье восприятие мира разобрали по винтику и заново смонтировали Эйзенштейн и Вертов. Этот читатель только и ждал «зримой», монтажной, кинематографической прозы «Манхэттена» (1925), переведенного в 1927-м Стеничем.
Доса в числе полутора тысяч иностранцев приглашали в Москву на Всемирный конгресс друзей СССР 10–12 ноября 1927 года, приуроченный к десятилетию революции. Но, связанный обязательствами перед Лигой рабочей драмы и удрученный безденежьем, приехать он не смог.
Весной 1928-го я потратил несколько недель на то, чтобы договориться о бесплатном проезде. Сэм Орниц познакомил меня с одним скользким типом, связанным с «Амторгом». Тот искал человека, который кормил бы и заботился об ондатрах, отправляемых в Ленинград. ‹…› Чего бы мне не покормить зверюшек и бесплатно не добраться до Ленинграда? Возможно, высшие силы решили, что я не тот человек, который сможет приобщить капиталистических ондатр к марксизму-ленинизму.
Но в том же году, получив аванс под новую книгу, Дос пустился в путь. В Москве его ждал – чтобы обсудить философию монтажа – Эйзенштейн. Лоусон попадет в Москву только в 1961-м: Эйзенштейн тринадцать лет как лежит в могиле, но в его квартире Лоусон найдет экземпляр своей книги «Теория и практика создания пьесы и сценария» с пометками мастера почти на каждой странице.
Как глупо они разминулись.
Дос проведет в СССР полгода – Лоусон проживет два года. Но это будет уже совсем не та Россия – греза Нью-Йорка 1920-х – и далеко не тот Лоусон, а уже очень пожилой человек, прошедший тюрьму и пятнадцать лет как отлученный от кинематографа.
Нет, ехать в СССР стоило только тогда, в молодости. Впрочем, поехать и приехать можно в Париж или Пекин: Советская Россия лежала за пределами привычной сетки координат.