Париж уже не стоил драки между живыми классиками: только Москва.
На протяжении 1920-х годов СССР неумолимо утрачивает невероятность.
Выветривается идея мировой революции. Социализм в одной стране возможен, говорит Сталин, но реален – кажется, всерьез и надолго – нэп. Москва словно становится ниже ростом – раздается вширь, но пригибается к земле.
В декабре 1926-го Вальтер Беньямин видит город церквей и лавок, населенный толпами старьевщиков и часовщиков.
Мелкобуржуазные комнаты – поля сражений, по которым победно прошло сокрушительное наступление товарного капитала, ничто человеческое в них существовать не может.
Вчерашние герои мировых баррикад интригуют, пакостят друг другу, пересаживаются, как венгр Мате Залка, в кресла театральных администраторов. Интеллигенция обсуждает «реакционный поворот в культуре».
Москва – самый тихий из городов-гигантов.
Москва ли это? Столица ли Коминтерна? Что в ней невероятного?
Возможно, единственная культурная часть Запада, по отношению к которой Россия в состоянии проявить столь живое понимание, что ее освоением действительно стоит заниматься, – это американская культура. Культурные контакты как таковые, то есть без основания конкретных экономических отношений, отвечают интересам пацифистской разновидности империализма, а для России это реставрационное явление.
И России, и Америке нужна встряска, и она не заставит себя ждать.
Сталин начнет «революцию сверху»: индустриализация, коллективизация, возрождение мобилизационного агитпропа. Кризис обратит в руину Америку, янки хлынут в СССР.
Американские колонии в СССР не были чем-то из ряда вон выходящим.
Много разных бунтарей ‹…› размножающихся почкованием коммунистов, ветеранов-социалистов, ИРМовцев, рабочих агитаторов, мечтателей, неудачников, невротиков и обыкновенных авантюристов – стекалось в Россию. ‹…› Кузбасс ‹…› был самым претенциозным из колонизационных проектов. Фантастические планы нью-йоркского Оргкомитета были адресованы тысячам американских иммигрантов, но в реальности около пятисот мужчин, женщин и детей вступили в Автономную индустриальную колонию «Кузбасс» и переехали из США между 1922 и 1924 годами. – Рут Кеннелл, American Mercury, май 1929 года.
К 1926-му жизнь в «новой Пенсильвании», обустроенной Большим Биллом по анархо-синдикалистским канонам, едва поддерживала от силы дюжина иммигрантов. Их печальный опыт для новых переселенцев, бегущих от безработицы и голодной смерти, был пустым звуком. Они радикально отличались от колонистов «безыдейностью», хотя и чисто «экономическими» иммигрантами их не назовешь. Скорее, «экономически-эсхатологическими».
Россия вновь невероятна. Ей одной не страшен кризис. На его фоне она еще дальше вырвалась в будущее, опередив старый мир на десятилетия: в нее надо успеть, как в последний вагон уходящего поезда, если не на борт ковчега. Ей – такой необъятной – не хватает рук и голов. Акционерное общество «Амторг» – в отсутствии дипотношений – берет на себя функции посольства в США, наводняет газеты объявлениями: требуются, требуются, требуются…
Америка вновь отозвалась первой на зов России, лидируя по количеству экспатов. Сценарист Ричард Коллинз, бросивший учебу, когда кризис разорил его семью, изумленно констатировал: из целого стэнфордского выпуска инженеров работу нашли только те, кто уехал в СССР.
Кстати, сколько их?
Достаточно много, чтобы летом 1932-го Совет по физкультуре при СНК постановил развивать новый национальный вид спорта – бейсбол, а в апреле 1934-го Московский институт физкультуры ввел курс бейсбола.
Достаточно много, чтобы американский спец как типический персонаж обжил советскую культуру. Роман Бруно Ясенского «Человек меняет кожу» (1933) за четыре года выдержал десять изданий, и выдержал бы еще столько же, если бы автора не расстреляли. Фильмы на тему выходили один за другим: «Их пути разошлись» (1931), «Дела и люди» (1932), «Парень с берегов Миссури» (1932), «Большая игра» (1936), «Четыре визита Самюэля Вульфа» (1934).
Но все-таки сколько?
Осторожные исследователи говорят о шести-десяти тысячах спецов на стройках пятилетки. Уполномоченный «Амторга» тоже говорил American Mercury о десяти тысячах, подписавших контракты на работу в СССР. Но не за все годы «советского бума», а за один 1931 год!
Из других источников известно, что за один кризисный год в «Амторг» обратились в надежде получить работу сто тысяч человек. Везло, таким образом, одному из десяти. Что делали девять несчастливцев? Только не возвращались восвояси подыхать с голоду. Они уже сожгли за собой мосты, уже уверовали в свой единственный советский шанс.
В офисе «Амторга» на Пятой авеню толпы трудяг – главным образом, шахтеров и неквалифицированных рабочих – с женами и детьми сидят в коридорах, ожидая своей очереди подойти к стойке информации. Возможно, ночью уходит судно в Землю Обетованную, и они истово пытаются заключить контракт в последнюю минуту или обрести хоть какую-то уверенность в том, что им будут рады [в России]. Сотни бездомных безработных, ухитрившихся проскользнуть [в Россию] под видом туристов, надеются найти работу, прежде чем закончатся их визы, и, не дрогнув, терпят изгнание из гостиницы с оптимизмом ‹…› потомственных пионеров. – Рут Кеннелл, Милли Беннетт, «Все они едут в Москву», American Mercury, декабрь 1931 года.
В начале 1932-го ежедневно, по подсчетам журналисток, берлинский экспресс выбрасывал на московский перрон от 20 до 150 американцев, приехавших на свой страх и риск. Прямо с поезда они направлялись в офис «Интуриста» – единственной известной им советской организации – в святой уверенности, что для них немедленно найдется работа.
Две умопомрачительные дивы из нью-йоркской Школы Айседоры Дункан с письмом к Марине Семеновой, приме Большого театра. Они убеждены, что Семенова найдет им жилье.
Четырнадцать сапожников из Лос-Анджелеса.
Восемнадцать дюжих шведов-лесорубов с Тихоокеанского побережья.
Сорок шахтеров с женами и детьми из Пенсильвании.
Факультет парикмахерского колледжа со Среднего Запада в полном составе.
По оценкам шефа московского бюро New York Times Уолтера Дюранти (14 марта 1932 года), в Москву еженедельно прибывала тысяча искателей счастья.
Америка без ума от России, Россия – от Америки. Стронг изумленно пишет о повальной моде на Америку («Американская пропаганда в России», American Mercury, май 1934 года). Эпитет «американский» употребляется в сугубо положительном значении: американскими бывают темпы, эффективность, организованность.
На сцену вышел огромный каменщик из Нью-Йорка, товарищ Грауден. ‹…› Оглянулся, присмотрелся, сказал что-то весьма внятное и решительное чистым русским языком по адресу разошедшегося дождя, взглянул на часы и, нагнувшись, быстро заработал. ‹…› В этот день Грауден уложил 2 300 кирпичей!!! Советские инженеры и бородачи-строители конфузливо переглядывались. Ведь до этого дня на Автострое никто не укладывал более 350 кирпичей! ‹…› Граудену выдали премию и поставили прорабом по строительству хлебозавода социалистического города. И дали для обучения молодежную бригаду. Огромный американец ‹…› день за днем тормошил бригаду, безжалостно крыл малоспособных и лодырей «в три господа бога» и заставлял… переселяться в Америку. ‹…›
– Не курить! Не читать, когда не следует! Действовать по плану! Рационализировать каждое движение, каждый шаг! – неустанно твердил Грауден. – Вениамин Шапиро, «Америка будет в Нижнем», «Смена», 1931, № 184.
Пять номеров «Смены» спустя товарищ Грауден на глазах у корреспондента изорвал свой паспорт. Некоторые рвали паспорта еще посреди Атлантики. Паспорта не нужны бессмертным.
Кеннелл и Беннетт – и хроникеры, и участницы великого исхода.
История Кеннелл почти банальна. Библиотекарь и секретарь коммуны «Кузбасс», она прожила ее эпопею с начала и до конца, осталась в СССР, работала в библиотеке Коминтерна, в 1927-м стала секретарем и любовницей Драйзера. Вернулась на родину в самом начале 1930-х.
Историю Беннетт банальной не назовешь, но и в ней нет ничего из ряда вон выходящего для эпохи «войны Коминтерна». В наши дни сценарий о ее жизни сочли бы избыточным нагромождением неправдоподобных приключений, расцвеченных невероятными деталями.
В сентябре 1926-го она присоединилась в Китае к своей подруге Райне Пром, они вместе редактировали People’s Tribune. После падения Ухани Беннетт кружным путем добралась до США, откуда в 1931-м по приглашению Стронг переехала в Москву, которую полюбила всем сердцем, работала в газете Moscow Daily News, основанной Стронг для экспатов. Вышла замуж за артиста балета Евгения Константинова, в 1934-м на три года осужденного за мужеложество: Беннетт навещала его в лагере под Минусинском.
В 1936-м она последовала в Испанию за своим любовником Уоллесом Бартоном, моряком и ветераном Иностранного легиона, славившимся неуправляемым норовом. Уоллес – вот она, дурная беллетристика – брат-близнец журналиста Уилбура Бартона, уханьского любовника Милли: в 1927-м они вместе угодили в пекинскую тюрьму.
Сотрудничество с Times, Assoсiated Press и United Press Беннетт совмещала со службой в республиканском Министерстве печати и пропаганды: американский консул в Валенсии считал ее «лучшим шпионом испанского правительства».
Отменный стрелок, Бартон страстно отдавался то ли военному спорту, то ли разновидности отсроченного самоубийства – дуэлям с франкистскими снайперами. 15 сентября 1937-го фашисту повезло всадить янки пулю меж глаз. Уже 1 декабря Беннетт вышла замуж за другого интернационалиста – Хенсфорда Эмли, дважды раненного и признанного инвалидом. Через месяц они вернулись в его родную Калифорнию, где – с помощью Хеллман и других голливудских левых – собирали деньги для Испании. ФБР, шагу не дававшее ступить интербригадовцам (у Эмли по прибытии в Нью-Йорк конфисковали паспорт), считало Милли опаснее Эмли. Когда в 1949-м несчастный случай унес мужа, литературные занятия не смогли притупить боль Беннетт: в 1956-м она добровольно легла в психиатрическую лечебницу (где затеяла выпуск газеты), откуда вышла лишь для того, чтобы умереть (1960).