Ответ Дюранти (8 января 1930 года) – эталон истинно британского искусства, ничем не оскорбив корреспондента, отбить у него желание продолжать переписку: «мой дорогой Кроули», ваша идея очень интересна, но опережает свое время лет на десять. К тому же, если вы не слышали, все «спиритуалистическое» большевики отменили. Не то чтобы духовное измерение исчезло вообще, возможно, оно еще вернется, но в данный момент большевики «чертовски заняты». Понятливый маг поставил крест на России, сочтя более перспективным полигоном Португалию.
Критики Дюранти многозначительно акцентируют анекдотическое знакомство двух эксцентриков. Строго говоря, Кроули сатанистом не был, однако гордился тем, что родная мать обозвала его «Зверем 666». Ассоциативная цепочка «сатанизм – Кроули – Дюранти – Сталин» работает на «хтонический» образ СССР как царства дьявола – одна из точек опоры американского антикоммунизма.
Может быть, Дюранти, разговаривая о пустяках, между делом просто загипнотизировал Ларднера?
По логике людей, считающих неупоминание Дюранти в автоагиографии Кроули безусловным доказательством их зловещей связи, Ларднер версию о гипнозе безусловно подтверждает. В своих мемуарах он никакого значения для своего политического воспитания не придает не то что ланчу с Дюранти, но и самой поездке в СССР. За одним исключением. Его поразило не то, что он увидел: жизнь в кризисной Америке была ничем не сытнее и не веселее. Его поразило то, чего он не увидел. А не увидел он тех ужасов, о которых начитался на родине. Из чего сделал рациональный вывод: антисоветской пропаганде верить нельзя. Семья воспитала в нем сугубо рациональный строй ума: в марксизме его привлечет не идеализм, а то, что под него подведена рациональная база.
Но, каким бы рационалистом ни был Ларднер, он почувствовал в московском воздухе (о чем пишет скупо и без экзальтации) надежду и, вопреки всему, оптимизм.
Ларднер познакомился с Рапфом и Шульбергом летом 1934-го, когда в общежитие Англо-американского института заселились пятьдесят американских студентов. Поездку организовала прокоммунистическая Американская студенческая лига. Бад и Морис коммунистами ни в коем случае не были, но трехмесячный тур стоил всего 325 долларов: грех не воспользоваться. Родители Рапфа не понимали, зачем сыну ехать в безбожную страну террора – он привел неотразимый аргумент: мама, а как же Художественный театр?
Они были старше Ларднера всего на год с небольшим, но, в отличие от него, знали, зачем им Москва. Пребывая в политическом тумане, они чувствовали, что наступает эпоха великих потрясений. И если существует доктрина, которая объясняет их суть и дает точку опоры посреди хаоса, ее надо проверить: поехать в Москву и на месте принять решение: забыть о коммунизме или принять его.
Что касается будущей профессии, то – опять-таки, в отличие от Ларднера – они с младенчества знали: Морис рано или поздно возглавит MGM, а Бад – Paramount. Работать они будут миллионерами, с чем можно только смириться: отцов не выбирают. Гарри Рапф был одним из трех – вместе с Майером и Тальбергом – отцов MGM, а Бен Шульберг – главой продюсерского департамента Paramount. Их дети, неразлучные с одиннадцатилетнего возраста, росли в официальном статусе наследных принцев. Но их игрушкам позавидовал бы любой принц. Когда Нибло снимал «Бен-Гура», они в почти что настоящих шлемах рубились почти что настоящими мечами в античных декорациях. Когда Кинг Видор снимал «Большой парад» (1925) – перевоплощались в солдат экспедиционного корпуса генерала Першинга, громящих бошей в полях Франции.
Баду, несмотря на возраст, не надо было искать, кто представит его Эйзенштейну, и переживать, что у мэтра не найдется минуты на разговор с ним. Эйзенштейн, конечно, не встречал его на перроне, как встречал Робсона, но их знакомство было по меньшей мере столь же давним. Эйзенштейн для Бада – просто «папин знакомый» со времен его американской эпопеи. А то, что папа счел сценарий «Американской трагедии» величайшим вызовом американскому образу жизни – пустяки, дело житейское.
Перед Бадом распахивались все двери и без того гостеприимной Москвы. Его не только радушно приняли «Эйзен», Мейерхольд и Афиногенов, самый модный драматург последних сезонов, автор пьес с характерными названиями «Страх» (1931) и «Ложь» (1933): их редактировал лично Сталин, и лично он же запретил «Ложь» сразу после премьеры. Бад присутствовал на Первом съезде советских писателей, на который не всем маститым литераторам достались пригласительные билеты.
Случай Рапфа и Шульберга – образец коммунистического выбора, сделанного как раз под воздействием советской реальности. Морис до смерти перепугал родителей уже письмами из Москвы, сообщив им, что «коммунизм – это будущее мира» и в нем «нет ничего ужасного или жестокого».
Детство в окружении рукотворных иллюзий и фабричных грез не проходит бесследно. Рапф решил стать Лениным: побрился наголо и отрастил бородку. Шульберг, поворчав, последовал его примеру. Родители, примчавшиеся встречать друзей в нью-йоркский порт, к счастью, этого ужаса не увидели. На одном пароходе с Лениными оказался Уилл Роджерс: пользуясь властью друга дома, он загнал мальчишек к парикмахеру.
Стон стоял над Голливудом: магнаты хлопотливо бросились «лечить» детей, объединенные солидарностью отцов, с каждым из которых может случиться та же беда, что с Беном и Гарри. «Лечили» не только и не столько от «красной заразы». Гораздо страшнее, чем коммунизм, был отказ наследников от принадлежащего им по праву королевства. Извечный торгашеский страх: кто же «в лавке останется»?
Каждый «доктор» выступал в своем амплуа.
Пугливый «дядя» Гарри Уорнер причитал: Морис погубит киноиндустрию, из-за него все в Голливуде станут антисемитами.
«Дядя» Майер подпевал: «Вы причиняете евреям огромный вред, теперь все убедятся, что еврей и коммунист – это одно и то же».
Наедине с Рапфом он сорвался: «Вот из-за таких, как ты, и существует антисемитизм».
В паре книг утверждается, что я сказал ему, что с радостью перестану быть коммунистом, если он перестанет быть капиталистом. Но на самом деле я этого не говорил. Я это подумал. Я хотел бы это сказать. – Рапф.
Злой «дядя» Джек Уорнер рычал: «Вы, богом проклятые сопляки, кретины, идиоты, из-за вас у всех у нас будет куча неприятностей».
Убедившись в тщете усилий, магнаты прибегли к «последнему доводу королей».
«Да отправьте же их к Тальбергу», – раздался клич. Это звучало, как «Отведите их к Волшебнику Изумрудного города». Тальберг был вроде верховного жреца Голливуда, и продюсеры, особенно Майер, верили, что он может наставить нас на путь истинный. – Бад Шульберг.
Тальберг не умолял и не кричал. Он по-домашнему пригласил отступников на ланч. По секрету рассказал, что сам когда-то состоял в Молодежной социалистической лиге и произносил на перекрестках пылкие речи. А потом вытащил из рукава джокер: познакомил мальчишек с Альбертом Левиным. «Он цитировал и цитировал, а я ничего этого не знал. ‹…› [Мы поняли,] что ни черта о марксизме не знаем».
Из беседы с Левиным юноши сделали вывод, что стать коммунистом можно, только если учиться, учиться и учиться, и, на радость родителям, вернулись в колледж. Но вернувшись в Голливуд и став сценаристами, они – вместе с Ларднером, пришедшим в Голливуд после недолгой работы криминальным репортером: отцовские связи не пропали втуне, – все равно вступят в партию.
Самый счастливый СССР выпал Полин Конер – пионеру (наравне с Соколовой и Сигал) американского модернистского танца, ученице Михаила Фокина и японских хореографов, – хотя и начался он с дурного предзнаменования. В самый день приезда, 6 декабря 1934-го, Конер пять часов наблюдала из окна отеля гигантскую похоронную процессию, дышащую не скорбью, но местью. Москва прощалась с Кировым.
Спустя двадцать месяцев Конер увезет с собой память о совсем других шествиях.
Память тела: «электрический разряд», продиравший ее – наравне со всеми участниками первомайской демонстрации, – все сильнее по мере приближения к Мавзолею – к Сталину.
И память материальную, хотя и хрупкую, как газетная бумага: вырезанную из «Правды» статью «Физкультурный парад в Ленинграде» (13 июля 1936 года) и газету Ленинградского областного совета физкультуры «Спартак» (12 июля 1936 года). На первой полосе – под крупно набранными сталинскими словами «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» – фото: группа юношей и девушек, словно взмывающих к небу.
«Танец новой молодежи» Конер поставила для физкультурного парада на Дворцовой площади. Лето 1936-го – лето физкультуры: учрежден Всесоюзный день физкультурника. Главный парад – где впервые прозвучало: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» – прошел на Красной площади. Второй по значению – в Ленинграде.
Вдумайтесь.
За месяц до парада Конер исполнилось 24 года. Девчонка.
Не просто девчонка: американская девчонка. И не просто американская: из семьи эмигранта. Однако же она преподает в Институте имени Лесгафта и режиссирует ответственнейшее идеологическое событие.
На дворе стоит, конечно, еще не 1937-й, но 1936-й – год тоже не вегетарианский.
Русская эпопея Конер – сказка наяву.
В 1934-м ее родители отметили 25-летие свадьбы поездкой на родину. Папа Сэмюэл занес портфолио дочери в тогдашний Госконцерт, и 22-летняя Полин стала первой – со времен Айседоры – современной танцовщицей, которую пригласили на двухмесячные гастроли в СССР. Конер полагала, что промоутеров впечатлило имя Фокина в ее портфолио. Скорее, неслыханным везением она обязана советскому восторгу перед Америкой.
Контракт предусматривал возможность продления гастролей на полгода и гарантировал тысячу рублей за выступление. В Москве Конер поселили в «Метрополе», зарезервированном для самых дорогих гостей – от Бернарда Шоу до Марлен Дитрих и Мао Цзэдуна; в Ленинграде – в «Европейской». Прикрепленный к Конер пианист Аркадий Покрасс был братом своих братьев Самуила, Дмитрия и Даниила – сочинивших песню о том, что «Красная армия всех сильней». Впрочем, Самуил уже давно работал в Голливуде. Переводчица стала сердечной подругой Конер: Валентина Генн была замужем за американцем и ничего не боялась.