Брайан: Выпуск Pathe я очевидно не показывал. Он был в прокате.
Маккарти: Да мне безразлично, что вы «очевидно» чего-то не делали. Вы делали это или не делали? ‹…›
Брайан: Дайте мне время, чтобы ответить, потому что речь идет о моей честности.
Симингтон: Забудьте о своей честности: вы будете отвечать на вопрос председателя? ‹…›
Маккарти: Мы вам очень простой вопрос задаем. Мы вас ни в чем не обвиняем ‹…› Правда ли, что вы показывали этот фильм? И кто вам за это заплатил?
Брайан: ‹…› Это делал Pathe. Я их не контролирую ‹…›
Маккарти: Тут цитировали ваши слова о восьми тысячах храмов, открытых в России. ‹…› Откуда у вас эта информация?
Устав от этой сказки про белого бычка, Кон выложил козырь – вырезку из Daily Worker от 1 мая 1937 года: то ли групповое фото, то ли заметку московского корреспондента, посвященную турам в СССР. Имя Брайана соседствовало там с именами Анны Луизы Стронг, Джозефа Лэша, Джулии Дорн, Джона Кингсбери, Джошуа Кьюница и Роберта Магидоффа. Брайан, сначала отрицавший личное знакомство с ними, нехотя вспомнил, что эти шестеро присоединились к его туру.
Кон: Вы можете назвать хотя бы одного из них, помимо вас, кто не был бы известным членом компартии? ‹…›
Маккарти: Чтоб вы знали: все они ‹…› опознаны – и большинство неоднократно – как коммунисты, а некоторые и как шпионы.
Брайан: Да?
В этом «Да?» чудится ирония. Про шпионов – это Маккарти явно перебрал. Да, двое из шести были разоблачены как шпионы, но не советские, а американские: в 1949-м из СССР выслали Стронг и Магидоффа, заместителя шефа московского бюро Associated Press, двенадцать лет проработавшего в Москве. На родине Стронг, правда, поняла, что новые обвинения в шпионаже не заставят себя ждать, и навсегда уехала в Китай. Магидофф же только что издал книгу под красноречивым названием «Кремль против народа».
Возглавляя Американский студенческий союз (1936–1939), социалист Лэш тяготел к компартии, но порвал с ней в пору «пакта». Если в ноябре 1939-го он отказался давать показания КРАД, то уже в 1942-м пришел на слушания по своей инициативе и отрекся от коммунизма, хотя доносами себя не запятнал. Дорн, в 1930-х стажировавшаяся в ТИМе и Театре имени Вахтангова, сделала бродвейскую карьеру и преподавала в Актерской студии Страсберга. Почтенный врач-гуманист Кингсбери ратовал за реорганизацию здравоохранения по советскому образцу. Бесспорным (но кабинетным) коммунистом был лишь Кьюниц, эксперт компартии по еврейскому вопросу и – в 1920-х – переводчик работ Давида Рязанова, директора московского Института Маркса и Энгельса.
Брайан был не так прост, как хотел и умел показаться. Он замял действительно опасный – не для него, а для кого-то другого – вопрос, кто просил его в 1940-м подписать петицию за предоставление убежища Гансу Эйслеру. Брайан отменно мучительно припоминал, кто же это, черт его подери, был. Примерно так: «Вы его наверняка знаете, его звали то ли так, то ли этак, а жил он, кажется, там-то. Нет, никак не вспомню, но если вспомню, обязательно сообщу».
В конце концов он добился того, с чего нормальная комиссия начала бы слушания, – просмотра обеих версий пресловутых «Людей». Сенаторы поставили условие: Брайан оплатит труд киномеханика. Присутствовавший на показе корреспондент Associated Press Эд Криг возмутился тем, что в фильме не было «никакой тайной полиции, никаких рабских трудовых лагерей, никакого оружия».
Но в 1951-м Брайан вставил в комментарий к фильму все приличествующие банальности о «гигантской армии», «подконтрольных профсоюзах» и «строгом контроле над религиозной активностью». Маккарти этого оказалось достаточно: коммунистической пропаганды в фильме он не углядел.
Пять дней спустя перед сенатором предстал великий негритянский поэт Ленгстон Хьюз, участник самых невероятных приключений американцев в стране большевиков.
Три уникальных достижения СССР не оспаривали даже недоброжелатели.
Сексуальная революция.
Культурная революция.
Интернационализм.
Интернационализм поражал, прежде и сильнее всего, американцев, живших в обществе, основанном на расизме и дискриминации.
Меня подкупали усилия властей по искоренению антисемитских предрассудков, стремление предоставить культурную автономию угнетенным прежде народам вроде чеченцев и осетин, а также этническим группам, с которыми я сталкивался, пробираясь через Кавказ. – Дос Пассос.
В России я впервые чувствовал себя полноценным человеческим существом. Никаких расовых предрассудков, как в Миссисипи, никаких расовых предрассудков, как в Вашингтоне. – Робсон.
Больше всего меня впечатлило и, вероятно, сделало коммунистом то, что антисемитизм в Советском Союзе стоял вне закона, и то, что Советы были антифашистскими, а Соединенные Штаты – нет. – Морис Рапф.
То, чему я была свидетелем, особенно в Средней Азии, убедило меня в том, что только новый социальный порядок может излечить американскую расовую несправедливость, так хорошо мне знакомую. Я приехала в СССР с левацкими симпатиями, а домой вернулась законченной революционеркой. ‹…› Россия – единственная страна, в которой стоит жить. – Луиза Томпсон.
История позаботилась о том, чтобы усилить эффект, который производил интернационализм Москвы, отдав Германию Гитлеру. С 1933-го возросла популярность германского маршрута в СССР. Во-первых, он стал доступнее и дешевле из-за бойкота, которому многие европейцы подвергали нацистский режим. Во-вторых, можно было за одну поездку увидеть и сравнить практику идеологий, претендующих на спасение человечества.
Прогулка по Берлину под руку с двумя белыми женщинами могла закончиться для Поля Робсона чем угодно, если бы штурмовиков не смутила его исполинская стать и невозмутимая уверенность человека, «имеющего право».
Ларднер-младший по пути в СССР задержался в Берлине и Гамбурге, на обратном пути – немного пожил в Баварии, но все, что надо знать о нацизме, узнал, не покидая купе: хватило беседы на еврейскую тему с милейшими попутчиками.
Волшебный город Москва, где цвет кожи не имеет никакого значения, привлек в 1932-м целый негритянский десант.
Тягостное недоумение и неразделенная любовь: так можно определить чувства, которые компартия питала к неграм. Статистика, оглашенная на VI Конгрессе Коминтерна в июле-сентябре 1928-го – менее 50 негров на десятитысячную партию – была не столько позорной, сколько алогичной. Негритянские массы – идеальный контингент для революции. Никто, кроме коммунистов, не борется за расовое равноправие. Негры должны бы видеть в СССР новую Эфиопию, в Сталине – нового Линкольна, в русских – новых янки, освободителей, пришедших с Севера. Должны, но не видят. Даже в 1938-м, когда численность партии приблизится к ста тысячам, негры составят в ней всего 9,2 процента. Зато у панафриканского националиста Маркуса Гарви, проповедника возвращения в Африку, в конце 1920-х – от одного до четырех миллионов последователей. Объяснялась индифферентность негров многими, но в равной степени весомыми причинами, включая вообще ничтожную численность коммунистов на Юге, где их попросту убивал Ку-клукс-клан, и упорную, выстраданную веками рабства религиозность негров.
Коминтерн, мягко говоря, не чуждый схоластике, верил: разрешить практическую проблему можно и нужно, разрешив ее в теории. Начался мучительный мозговой штурм с постановки вопроса ребром: а кто такие, собственно говоря, эти негры, уникально сочетающие классовые и расовые характеристики? Угнетенное меньшинство? Или нация, подобная колонизованным народам Африки? Протестировав негров на предмет соответствия сталинскому определению нации, Коминтерн сделал вывод: на Севере это национальное меньшинство; на Юге, где проживало 86 процентов негров, – нация, составляющая большинство в штатах Черного пояса от Мэриленда до Арканзаса.
Теперь встал вопрос о лозунгах, способных привлечь свежеиспеченную нацию. В 1928-м Коминтерн постановил требовать для негров Юга права на самоопределение. Но компартии США этого показалось недостаточно, в ее руководстве столкнулись несколько программ: победила синтетическая версия Гарри Хейвуда. Пленум исполкома Коминтерна 26 октября 1930 года постановил: бороться за национальное самоопределение негров вплоть до создания независимой республики.
Хейвуд предложил название: «Республика Черного пояса».
Радикал Джон Пеппер, считавший южные штаты колонией США, отчеканил: «Негритянская Советская Республика».
Негры, однако, в партию по-прежнему не стремились. Коминтерн решил, коли теоретическая магия не помогает, использовать вторую волшебную палочку – «важнейшее из искусств».
Двумя годами раньше Павел Коломойцев уже снял «Черную кожу» (1930) по горячим следам происшествия на строительстве Сталинградского тракторного завода.
Среди 450 трудившихся там американцев единственным негром был инструментальщик Роберт Робинсон, бывший рабочий Форда, родившийся на Ямайке и учившийся на Кубе. Но и один негр – это было чересчур для неких Херберта Льюиса и Брауна. 24 июля 1930-го, подкараулив Робинсона на берегу Волги, где он стирал одежду, они приказали ему в 24 часа убираться со стройки, а потом избили (хотя, судя по мемуарам самого Робинсона, это, скорее, он избил обидчиков). На первых порах инцидент сочли бытовом конфликтом, но затем пошли собрания возмущенных рабочих, их резолюции опубликовал «Труд», и понеслось.
Били Робинсона пролетарии, изуродованные, растленные, одурманенные в той капиталистической каторге, откуда они прибыли к нам. ‹…› Но наступает момент для американца Луиса, когда объективная его беда превращается в его объективную вину. Наступил этот момент тогда, когда вступила нога Луиса на территорию страны строящегося социализма. Да, он отравлен капиталистическим ядом, этот американец. Но, дыша воздухом нашей страны, разве не вдыхает он кислород противоядия? Как! Так этот американец еще не понял, где он находится? ‹…› Он не понимает ‹…› что, подымая руку на своего товарища негра, поднял он руку на всю Октябрьскую революцию? ‹…› Он не отдает себе отчета в том, что, ввозя к себе машины и специалистов из капиталистического мира, не позволим мы, чтобы бесплатным приложением к этим машинам, чтобы в багаже этих спецов была ввезена хотя бы одна капля капиталистической отравы, что сознание каждого советского гражданина – мощный таможенный пост, настороженно следящий за контрабандой такого сорта! –