Михаил Левидов.
Расистов арестовали: за решеткой они провели месяц, суд длился девять дней. Льюиса приговорили к двум годам с заменой на высылку и десятилетний запрет на возвращение. Смягчающим обстоятельством сочли то, что он одурманен капиталистической системой. Брауна помиловали.
На родине Льюис рассказал Chicago Tribune, что все американцы как один мечтают уехать из России, но их не отпускает ГПУ. Среди них свирепствуют брюшной тиф и дизентерия: двое уже умерли, другие скоро вымрут. Денег им не платят, а мольбы о помощи перехватывает цензура.
Весной 1933-го в Штаты вернулся и Робинсон – лишь для того, чтобы удостовериться: отныне он в черных списках не только у Форда, но и во всем Детройте. Оставалось вернуться в СССР, где, к величайшему смущению скромного Робинсона, его 10 декабря 1934 года выбрали депутатом Моссовета. Time отметил событие, объяснив читателям, что так коварные большевики готовят из негров революционеров, и поместил фото Робинсона: «Угольно-черный протеже Иосифа Сталина».
Робинсон получит высшее образование, намается в эвакуации, выйдет на пенсию и в середине 1970-х уедет из СССР: не в США и не на родную Ямайку, а в Уганду, где его приветит лично гротескный диктатор Иди Амин. Получив же наконец еще через десять лет американское гражданство, он опубликует книгу мемуаров, порой граничащих с горячечным бредом. Дорогого стоит хотя бы рассказ о том, как в 1969 году отдыхающих в санатории, среди которых был и Робинсон, чуть ли не в приказном порядке повели смотреть хронику высадки американцев на Луну. После просмотра, прошедшего в тягостном молчании, они так же организованно дошагали до магазина, где скупили водку и соленые огурцы. И только раскинув «пикник» в дорожной пыли, дали волю слезам: никому веры нет, нам же обещали, что мы будем на Луне первыми.
Теперь же, в марте 1932-го, в Гарлем из Москвы командировали Ловетта Форт-Уайтмана, «самого красного среди черных» (Time), первого и безоговорочно уважаемого партийца-негра, выпускника Коммунистического университета национальных меньшинств Запада. В 1930-м он лишился руководящих постов и был с почетом «сослан» в Москву, работал в Коминтерне и преподавал физику, химию и математику в Англо-американской школе для детей экспатов.
Перед товарищами он предстал в амплуа продюсера, чему товарищи не слишком удивились. Форт-Уайтман был не только партийным фетишем, но и ярким персонажем «гарлемского возрождения». Недоучившийся врач безответно любил театр и, кажется, даже учился на актера. Влюбленность он сублимировал в театральных рецензиях для левых газет и, прежде всего, в жизнетворчестве, за которое был прозван «черным казаком». Одетый в вышитую рубашку до колен, сапоги и ушанку, он вызывал фурор даже на московских улицах, не говоря уже о Гарлеме и Чикаго. К тому же у большевистского актива он перенял моду брить голову, что в сочетании с восточными чертами лица принесло ему еще одно прозвище – «буддийский монах».
Форт-Уайтман принес Гарлему благую весть: советско-германская студия «Межрабпомфильм» выделила неслыханные двести тысяч долларов на фильм «Черные и белые» о расово-классовой борьбе в Алабаме.
Это был пик «Межрабпомфильма». В свете наступления пресловутого «третьего периода» Коминтерн в 1930-м предписал студии сосредоточиться на пролетарских, антивоенных и антифашистских копродукциях. Но вместо того чтобы наладить выпуск агиток, новосозданный (1931) Иностранный отдел «Межрабпомфильма» замахнулся на статус самого радикального полюса мирового кино. Москва – пусть на мгновение – стала столицей эстетического и политического авангарда.
Окруженный большой немецкой группой, приступал к съемкам своего единственного фильма великий Пискатор. Только что, в феврале 1932-го, Москву покинул Вайян-Кутюрье, писатель, основатель компартии Франции, за одиннадцать месяцев, что он провел в СССР, написавший для Пискатора сценарий о Парижской коммуне. Но тот предпочел повесть молодой Анны Зегерс «Восстание рыбаков». Фильм состоится со второй попытки (1935). Первая потерпит крах по множеству причин, включая – достойное Штрогейма – свойство Пискатора требовать от продюсеров, ну например, чуть ли не за ночь сшить три тысячи цилиндров.
По концентрации талантов с группой Пискатора конкурировала группа Йориса Ивенса, включавшая даже трех «актуальных» архитекторов. Голландский коммунист-авангардист слагал «Песнь о героях» Магнитки по сценарию Третьякова. Его ассистент Йоп Хёйскен, будущий мэтр документалистики ГДР, обдумывал свой дебют «Друзья Советского Союза» (1933). Ганс Эйслер одновременно писал музыку и для Ивенса, и для болгарина Златана Дудова, снимавшего в Берлине «Куле Вампе» по сценарию Брехта и Оттвальта.
Кинострасти бурлили в венгерском землячестве: философ кино Бела Балаж приступал к экранизации романа Белы Иллеша «Тисса горит». Отец абстрактной анимации Ганс Рихтер снимал «Металл» о разгроме забастовки немецких металлургов: соавтором сценария была Пера Аташева. В Париже той же весной 1932-го Бунюэль нанес визит Андре Жиду: тот не возражал против экранизации сюрреалистом «Подземелий Ватикана» в Москве. Студия вела переговоры с Жан-Ришаром Блоком. В экранизаторы «Условий человеческого существования» Андре Мальро прочили то ли Ивенса, то ли Довженко, то ли самого Эйзенштейна. На самом деле ставить фильм предстояло Альберту Гендельштейну, а Эйзенштейну отводилась роль консультанта. Барбюс готовился подписать воистину эпохальный контракт: вслед за литературным монументом Вождю – книгой «Сталин» – автору великого антивоенного романа «Огонь» предложили воздвигнуть Сталину монумент кинематографический.
Точку в сценарии Барбюса поставит смерть автора в 1935-м. Рихтер не закончит «Металл». Жид разочаруется в СССР. Мальро разойдется во мнениях с товарищами, настаивавшими на «оптимистической бойне» в финале сценария: пусть герои погибнут, но погибнут жизнеутверждающе. Фильм Балажа удушат ядовитые испарения интриг, естественных для общины, слишком долго отрезанной от дома и тем более общины, пятнадцать лет как выясняющей, кто же, черт возьми, повинен в гибели Венгерской Советской Республики: Балаж и Иллеш – странно, что они вообще составили дуэт – принадлежали к разным эмигрантским кланам.
Но пока все они еще на коне. И им завидует скучающий в своем номере – в ожидании негров – 35-летний Карл Юнгханс, судетский немец, режиссер «Черных и белых» и бывший коммунист, дважды состоявший в компартии Германии (1924–1927, 1929–1930). Сын портного, музыкант Юнгханс в 1916-м пошел добровольцем на войну, но разделить удел «потерянного поколения» ему не довелось: проходя курс молодого бойца, он повредил спину и был комиссован. Вообще, судьбу этого не столько режиссера, сколько персонажа отличает какая-то неопределенность, незавершенность – не по его вине – всех начинаний. Речь не об отсутствии таланта, а об экзистенциально-политической, трагикомической невезучести.
То, что Юнгханс – «персонаж», остро чувствовал Набоков. Юнгханс был любовником Сони Слоним – сестры Веры Набоковой, жены писателя: в 1931-м они расстались, Соня уехала в Париж. Юнгханс с горя развелся с женой и принял приглашение Москвы. Через год выйдет «Камера обскура». Прототипом кинокритика Бруно (Юнгханс был и критиком тоже), чью жизнь разрушила начинающая актриса (на десять лет его моложе, совсем как Соня), считается Юнгханс.
Довольствуясь в инфляционные годы хлебом статиста и декламатора революционной поэзии, он только в 28 лет снял профсоюзный агитфильм «Ковбой в Веддинге» (1926). Для компартии – за один 1928-й – скомпилировал «предвыборные листовки» «Ленин. 1905–1928. Путь к победе», «Мир перемен. Десять лет Советскому Союзу», «Чего хотят коммунисты?», «Красная Троица». Но режиссерскую весомость доказал, только сняв в Чехословакии аскетическую трагедию скудной жизни и смерти прачки «Такова жизнь» (1929): ей-то он и обязан тем, что на его плечи свалился сценарий Георгия Гребнера, сосценариста «Восстания рыбаков» и сценариста ошеломительной фантасмагории о роботах «Гибель сенсации». В соавторах у Гребнера ходил сам «черный казак».
Лично Джеймс Форд, кандидат компартии в вице-президенты (1932, 1936, 1940), доверил кастинг гарлемской активистке Луизе Томпсон. Оплатить дорогу актерам студия могла только в Москве. Сбором средств занялся Кооперативный комитет по производству советского фильма о негритянской жизни: Флойд Делл, Малькольм Каули, Уолдо Фрэнк, Ленгстон Хьюз, Потамкин, Геллерт, Чемберс, всего – 24 человека.
Требовавшееся количество актеров Томпсон набрала: 22 волонтера взошли на борт немецкого лайнера «Европа» 14 июня. Сомнения вызывало их качество. Профессиональных (театральных) актеров – только двое: певица Сильвия Гарнер и Вейланд Родд, второй в истории негр – исполнитель роли Отелло (на десять лет раньше самого Робсона). Остальные – друзья и друзья друзей Томпсон. Журналисты, социальные работники, аптекарь, почтовый служащий, адвокат, страховой агент, девушка, снимавшая у Томпсон комнату. Все они мечтали не о кино – о земле обетованной. Коммунистов в группе было еще меньше, чем актеров: один только коммивояжер Ален Маккензи.
В последнюю минуту на пирс прибежал, обнимая пишущую машинку, Ленгстон Хьюз, которого Томпсон срочно вызвала телеграммой из Калифорнии. Тридцатилетнему поэту, переживавшему – в контексте борьбы за жизни «парней из Скоттсборо» – «роман» с компартией, предстояло заняться английскими диалогами. Четырехмесячный контракт с «Межрабпомфильмом» возводил его в ранг первого в истории негра-сценариста.
В Калифорнии завершались его восьмимесячные трансамериканские поэтические гастроли, богатые не только академическими впечатлениями. В Алабаме Хьюз навестил одного из «парней» в камере смертников, а приехав в город Нормал, узнал, что тренера футбольной команды Сельскохозяйственного и механического университета только что забили насмерть: опаздывая на матч, он припарковался на стоянке для белых. В Нэшвилле, Теннесси, ему рассказали, что Джулиет Деррикотт, декан частного негритянского университета Фиск, только что умерла: в «белой» больнице ей отказали в помощи. Университет Северной Каролины вызвал полицию для охраны Хьюза: ему грозили расправой за «Христа из Алабамы».